ГЛАВА 1. ПРОВЕРКА

Маршрутка воняла бензином и чьим-то завтраком, и я сидела у окна, прижав к коленям папку с документами, а к боку планшет с треснувшим экраном. Трещина шла наискось, от левого угла к правому, и каждый раз, когда я открывала протокол проверки, буквы ломались пополам. Красиво. Казённое имущество, замене не подлежит, новый планшет обещают третий год.

Термос стоял между ног, чтобы не опрокинулся. Зелёный чай, без сахара, заваренный дома в шесть утра, пока мать ворчала из кухни:

— Доченька, ты опять без завтрака!

— Мам, я не голодная.

— Ты никогда не голодная. Ты питаешься документами и злостью. Съешь хотя бы бутерброд!

— Мам, в маршрутке не едят.

— А ты не в маршрутке ешь! Ты дома ешь! За столом! Как человек!

Я не съела. Я выпила чай, поцеловала мать в макушку, почесала Прокурора за ухом и вышла. Прокурор проводил меня взглядом, полным осуждения. Как всегда.

Семь утра, и маршрутка ползла через весь город, потому что Южный рынок на другом конце Краснодара от моего Прикубанского района, и быстрее, чем за сорок минут, туда не добраться.

Я открыла папку. Предписание на плановую проверку, подписанное Трофимовым Сергеем Палычем, моим начальником. Печать. Номер. Дата. Всё по форме.

Трофимов подписал молча, но глянул так, будто я попросила разрешение на расстрел.

Вчера, в кабинете:

— Олеся, Южный рынок?

— Южный рынок. Плановая проверка, согласно графику.

— Олеся, ты же понимаешь, чей это рынок?

— Гаспаряна. И что?

Трофимов снял очки, протёр, надел. Привычка, которая означала «я сейчас буду говорить то, что говорить не хочу».

— Гаспарян, Олеся Викторовна, это не владелец шаурмячной на углу. Это... серьёзный человек. С серьёзными связями. С серьёзными... возможностями.

— Сергей Палыч, у него просрочены санитарные книжки, температурный режим не соблюдается, и жалоба от покупательницы на вздутую упаковку мяса. Это всё есть в деле. Что ещё нужно?

— Нужно... аккуратно, Олеся. Аккуратно.

— Я всегда аккуратно. Я составляю акт, фиксирую нарушения и выношу предписание. Аккуратнее некуда.

Трофимов подписал. Молча.

Я знала, о чём он думал. Думал, что я нарвусь. Думал, что Гаспарян меня сожрёт и не подавится. Думал, что ему потом звонить, объясняться, извиняться, и что проще было бы послать на эту проверку Смирнова или Кудрявцеву, которые возвращаются с проверок сытые, довольные и с конвертами в карманах.

Но он послал меня. Потому что график. Потому что жалоба. Потому что если послать Смирнова, а потом всплывёт отравление, Трофимов сядет первый.

Маршрутка остановилась.

Южный рынок. Я вышла и замерла.

Огромный ангар из профнастила, грязная парковка, ларьки с чебуреками у входа, грузовики у задних ворот, и над всем этим запах, который бил в нос, как кулак: мясо, зелень, рыба, пот, специи, деньги.

Четыреста двадцать мест. Самый крупный рынок в этой части города. Мой кошмар на сегодня.

Я поправила пучок, застегнула пиджак, взяла папку в левую руку, планшет в правую и вошла через главные ворота.

Рынок гудел. Орал. Торговался.

— ПОДХОДИ, ДОРОГАЯ! СВЕЖЕЕ, ВКУСНОЕ, ТОЛЬКО ПРИВЕЗЛИ!

— Бабуль, помидорчики бакинские, сладкие, попробуй!

— Рыба! РЫБА!! Карп живой, сазан, судак!!

Я шла по центральному проходу, и люди расступались, потому что женщина в костюме с папкой на рынке в семь утра означает одно. Инспекция. Продавцы это чувствуют спиной, как кошки чувствуют землетрясение.

Мясной ряд. Центральный, самый длинный. Прилавки с красным и белым, туши на крюках, ценники от руки. Старик с усами рубил баранину, не поднимая головы. Рядом парень в кепке быстро убирал что-то под прилавок.

Я сделала заметку в планшете.

— Здравствуйте, красавица. Чем могу?

Голос за спиной. Я обернулась.

Невысокий, жилистый, смуглый. Куртка чёрная, потёртая. Кроссовки белые, чистые. Трёхдневная щетина, чёрный быстрый взгляд, жвачка во рту. На шее тонкая золотая цепь, на пальце перстень с камнем. И улыбка. Широкая, тёплая, профессиональная. Улыбка человека, который привык, что ему улыбаются в ответ.

Гаспарян. Точно он.

— Олеся Фролова, Управление Роспотребнадзора по Краснодарскому краю. Плановая проверка. Вот предписание, вот удостоверение.

Я протянула документы. Он взял. Читал не торопясь, перекидывая жвачку с одной стороны на другую. Потом поднял голову.

— Олеся... Викторовна. Красивое имя. Давайте я вам рынок покажу? Лично? У нас тут чисто, свежо, мясо высший сорт.

— Мне не нужна экскурсия. Мне нужен доступ к холодильным камерам, санитарные книжки персонала и ветеринарные свидетельства на весь товар. Всё.

Улыбка не погасла, но чуть подёрнулась. Как стекло, на которое дохнули.

— Всё будет. Пойдёмте, я провожу.

— Провожать не нужно. Мне нужен ответственный по санитарной части и ключи от камер. Вы можете заниматься своими делами.

— Мои дела, Олеся Викторовна, это и есть этот рынок. Так что я с вами, если не возражаете.

Я не возражала. Пусть ходит. Пусть смотрит, как я буду разбирать его рынок по косточкам.

Мясной ряд, третье место. Прилавок с говядиной. Я наклонилась к витрине. Три упаковки в глубине витрины, за свежим мясом, подальше от покупателей. Плёнка вздутая.

— Это что?

Продавец, молодой парень, замер.

— Это... это вырезка, говяжья...

— Дату вижу. Позавчера. Плёнка вздутая. Вы это продаёте?

— Нет! Нет, мы это... это на списание! Мы просто не успели убрать!

Я посмотрела на Гаспаряна. Он жевал жвачку быстрее.

— Не успели убрать. В семь утра. Когда рынок открылся в шесть. За час не успели.

Парень покраснел и замолчал.

Я сфотографировала на планшет. Номер лотка, дата, состояние упаковки. Записала в протокол.

— Дальше, — я двинулась по ряду. Гаспарян шёл рядом, руки в карманах.

Молочный ряд. Камера. Дверь тяжёлая, с резиновым уплотнителем. Внутри холодно, но не так, как должно быть.

Я достала термометр. Приложила к стенке. Подождала тридцать секунд.

Минус двенадцать.

— Температура в камере?

Гаспарян заглянул через плечо.

— Минус восемнадцать, как положено.

— Нет. Минус двенадцать. Вот, смотрите.

Я показала ему термометр. Он перестал жевать.

— Компрессор барахлит, — он повернулся к кому-то за спиной. — НОДИК! РЕМОНТНИК ГДЕ?!

Откуда-то из глубины рынка донёсся голос, высокий и испуганный:

— ЕДЕТ, БАРС!! ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ МИНУТ!!

— Компрессор барахлит, — повторил он, уже мне. — Ремонтник в пути. К обеду починим.

— К обеду это мясо будет непригодно. Шесть градусов разницы. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Нет, вы не понимаете. Минус двенадцать для мяса означает развитие бактерий группы листерия. Это пищевое отравление. Это реанимация. Это судебный иск. Это я, вернувшаяся сюда с прокурором. Вы это понимаете?

Тот же парень, толстый, с усами, материализовался рядом. Круглый, как колобок, с испуганной мордой.

— Ара, Барс, может, ей шашлык предложить? У меня свежий, с гранатовым соком, мамой клянусь...

— Нодик, ЗАТКНИСЬ.

Толстый заткнулся, но не ушёл. Стоял рядом и смотрел на меня с выражением ребёнка, у которого отняли мороженое.

Я продолжила. Санитарные книжки. Запросила у ответственного, им оказался тот же Гаспарян, потому что ответственный за санитарную часть на рынке был он сам. Или его человек, что одно и то же.

Стопка книжек на столе в подсобке. Я открывала, проверяла даты, печати, номера. Восемь из тридцати двух просрочены. Восемь.

— Арсен Рубенович, у восьми ваших продавцов просрочены медицинские книжки. Вот список. Они не имеют права находиться за прилавком.

Он взял список. Посмотрел. Челюсть дёрнулась, но голос остался ровным.

— Людей отстраню сегодня. Завтра пройдут медосмотр.

— Это зафиксировано в протоколе. Дальше. Ветеринарные свидетельства на молочную продукцию.

— Всё на месте. Пойдёмте, покажу.

Пошли. Папка с сертификатами, номера, печати. Я открыла базу на планшете, начала пробивать. Первый прошёл. Второй прошёл. Третий...

— Этот номер не пробивается.

— Как не пробивается?

— Не пробивается. В базе Россельхознадзора такого номера нет. Свидетельство поддельное.

Он уставился в документ. Потом перевёл на меня.

— Может, система глючит?

— Система работает. Номер поддельный. Кто выписывал?

— Поставщик. Я проверю, кто и когда.

— Проверяйте. Это в акт. Фальсификация ветеринарного свидетельства, статья 238 УК, сбыт товаров, не отвечающих требованиям безопасности.

При слове «УК» толстый Нодик тихо охнул и исчез.

Овощной ряд. Женщина лет пятидесяти, маленькая, круглая, громкая, в фартуке и платке. Торговала зеленью, и зелень выглядела прилично, но документы...

— Сертификат на петрушку?

— Какой сертификат, доченька?! Петрушка с огорода! Своя!

— На продажу любой продукции нужен сертификат соответствия. Даже на петрушку с огорода.

— Вай, доченька, ты чё, шутишь?! Я тридцать лет петрушку продаю! Никто никакой сертификат не просил!

Гаспарян за моей спиной тихо вмешался:

— Зара-джан, покажи бумаги, какие есть. Не спорь.

— Арсен, ара, какие бумаги?! У меня бумаг нет! У меня огород есть! И петрушка! Вкусная! Попробуй, доченька, ты же голодная, вон худая какая!

— Спасибо, я не голодная. Отсутствие сертификата, пункт в протокол. Следующее место.

Зара всплеснула руками и закричала через весь ряд что-то по-армянски. Я не поняла ни слова, но тон был предельно ясный.

Рыбный ряд. Тут было чище, но в одном лотке лежал карп с мутными глазами, и вонял он на весь проход.

— Когда привезли?

Продавец, мужик с красным лицом, замялся.

— Вчера... Нет, позавчера. Или... Барс, когда рыбу привозили?

— Не ко мне вопрос, — Гаспарян отступил. — К ней.

— Рыба списана. Убрать из продажи. В протокол.

— Ну ёлки-палки, девушка! Карп нормальный! Ну глаза мутные, ну и что? Он просто грустный! Рыба тоже грустит!

Я записала и пошла дальше. Гаспарян шёл рядом, молча. Жвачку он уже не жевал, выплюнул где-то в овощном ряду.

Хозяйственный ряд. Тут нарушений меньше, но и тут нашлось.

— Вентиляция работает?

Продавщица, женщина в переднике, пожала плечами.

— А бог её знает. Дует иногда, иногда нет.

— Когда последний раз проверяли?

— А кто ж её проверяет? Мы тут тридцать лет, и никто не проверял.

— Теперь проверяю я. Отсутствие акта проверки вентиляции, в протокол.

Гаспарян за моей спиной:

— Олеся Викторовна, может, хватит?

— Нет, Арсен Рубенович. Не хватит. Я ещё цветочный не проверяла.

— В цветочном нет еды. Что вы там будете проверять?

— Условия хранения, маркировку, сертификаты. Цветы тоже подлежат контролю.

— Цветы?!

— Цветы. Импортные розы обрабатывают пестицидами. Если покупатель аллергик, у него может быть реакция. Это тоже моя зона ответственности.

Он перестал идти. Стоял, крутил перстень и смотрел на меня так, будто я ему только что объяснила, что земля плоская.

— Вы серьёзно? Пестициды на розах?

— Абсолютно серьёзно. Идёмте.

— Олеся Викторовна, вы... вы вообще нормальная?

— Нормальная. Я ещё и бассейн по вечерам хожу. Идёмте.

Он пошёл. Молча. Перстень крутился.

Я составляла акт полтора часа. Методично, пункт за пунктом, с фотографиями, с номерами, с датами. Гаспарян ходил рядом. Не ушёл, не отвернулся. Стоял и смотрел, как я вскрываю его рынок.

К девяти утра на рынке стало тесно от покупателей, и мне пришлось работать, лавируя между тётками с сумками и детьми с мороженым. Гаспарян расчищал мне дорогу одним взглядом: продавцы отодвигались, покупатели обходили, и я шла по этому коридору из человеческих тел, как проверяющая шла, и все знали, зачем я тут.

В десять я закончила.

Акт на четырёх страницах. Семнадцать нарушений. Три критических: температурный режим, поддельный сертификат, просроченное мясо в свободной продаже. Четырнадцать существенных: санитарные книжки, маркировка, условия хранения, вентиляция.

Я положила акт на прилавок Дяди Ашота, потому что это был единственный чистый прилавок на всём рынке, и повернулась к Гаспаряну.

— Арсен Рубенович.

— Слушаю.

— Акт составлен. Семнадцать нарушений, три из них критические. На основании статьи 14.4 КоАП и пункта 2 статьи 40 закона о защите прав потребителей, я выношу предписание о приостановке деятельности торгового объекта сроком на семь дней.

Рынок услышал. Продавцы, покупатели, грузчики, охранники. Все услышали. И все замолчали. Как выключили звук.

Гаспарян стоял передо мной, и жвачка в его рту перестала двигаться.

— Закрытие?

— Приостановка на семь дней. До устранения нарушений.

— Семь дней. Вы понимаете, сколько это стоит?

— Не мой вопрос.

— Четыреста двадцать семей, Олеся Викторовна. Четыреста двадцать продавцов без работы. Товар, который гниёт. Поставщики, которые нервничают. Деньги, которые горят. Вы это понимаете?

— Понимаю. Поэтому рекомендую устранять быстрее.

Он сделал шаг ко мне. Не угрожающий, нет. Просительный, и это было хуже. Потому что просить он не привык, и от этого лицо у него пошло пятнами.

— Давайте по-хорошему. Мясо уберём сейчас. Камеру починим к обеду. Книжки обновим за два дня. Сертификат перепроверю лично. Зачем акт? Зачем закрытие?

— По-хорошему это штраф сто пятьдесят тысяч и предписание об устранении. По-плохому это закрытие. У вас три критических нарушения. Три. Это автоматическая приостановка, я даже выбора не имею.

— А по-нашему?

— По-вашему мне не интересно.

Я видела, как у него побелели костяшки на руке, которая сжимала край прилавка. Перстень вдавился в палец.

Я достала печать, поставила на акт. Подпись. Дата. Копия ему, копия мне, копия в управление.

— Подпишите, что ознакомлены.

Он подписал. Молча. Ручка в его руке выглядела неуместно, как скальпель в руке мясника.

— Рынок закрывается завтра в шесть утра. У вас есть сутки на вывоз скоропортящегося товара. Повторная проверка через семь дней. Вопросы?

— Один вопрос.

— Слушаю.

— Вы каждый рынок так закрываете? Или только мой?

— Каждый, где нахожу три критических нарушения. Ваш не особенный, Арсен Рубенович. Не льстите себе.

Он дёрнул углом рта. Не улыбка, не усмешка. Что-то между болью и злостью.

— Ладно. Увидимся через семь дней.

— Увидимся. И я надеюсь увидеть минус восемнадцать, а не минус двенадцать.

— Увидите.

Одно слово. Он развернулся и пошёл к подвалу, и люди расступались перед ним, как расступались передо мной, только по другой причине. Передо мной расступались, потому что я была инспектор. Перед ним, потому что он был Барс, и все видели, что Барс зол.

Нодик бежал за ним, семеня короткими толстыми ногами.

— Барс, ара, она чё, серьёзно?! Закроет?!

Тишина.

— Барс, я ей шашлык предлагал! НЕ ВЗЯЛА!! Кто шашлык не берёт, ара?! Это же ШАШЛЫК!! Баранина, маринад, гранатовый сок! Мамой клянусь, она больной человек!!

Голос Гаспаряна, тихий, из глубины прохода:

— Шашлык. Заткнись. Просто заткнись.

Зара из овощного выскочила наперерез, когда я шла к выходу.

— Доченька! Ну зачем ты так?! Семь дней! У меня петрушка завянет! Кинза пропадёт! Ты хоть петрушку пожалей, если людей не жалеешь!

— Зара, верно?

— Зара Мкртчян, да! Мать Нодика!

— Зара, вашему сыну я тоже советую пройти медосмотр. Его санитарная книжка в списке. Номер четвёртый.

— ЧТО?! НОДИК!! — Зара развернулась и понеслась вглубь рынка. — НОДИК, ПОЧЕМУ У ТЕБЯ КНИЖКА ПРОСРОЧЕНА?! ТЫ ПОЗОРИШЬ СЕМЬЮ!! ПОЗОРИШЬ!!

Голос Нодика из глубины, жалобный:

— МАМА!! Я ЗАБЫЛ!! МАМОЙ КЛЯНУСЬ, ЗАБЫЛ!!

— МАМОЙ ОН КЛЯНЁТСЯ!! МАМОЙ!! Я ТЕБЕ ПОКАЖУ МАМУ!!

Я стояла у прилавка Дяди Ашота, убирая документы в папку. Старик рубил мясо, не обращая на меня внимания. Потом остановился.

— Ты правильно сделала.

Я подняла голову.

— Что?

— Правильно сделала, говорю. Тут бардак. Давно бардак. Рубен, отец его, порядок держал. Арсен не держит. Горячий, быстрый, но за деталями не следит. Ты его ткнула носом. Может, поумнеет.

— Вы ему это скажите, не мне.

— Ему говорил. Сегодня утром. Он не слышит. Молодые не слышат стариков. Слышат только инспекторш.

Он вернулся к мясу. Топор вошёл в кость ровно, без звука.

Я вышла с рынка на солнце, и после полумрака ангара свет ударил по лицам, как прожектор. Жарко. Краснодар в сентябре ещё жарит. Пиджак прилип к спине, пучок развалился, рыжие волосы полезли на лицо.

Я достала телефон.

— Сергей Палыч, Южный рынок. Акт составлен. Семнадцать нарушений, три критических. Приостановка на семь дней.

Пауза на том конце. Длинная.

— Олеся, ты... ты уверена? Это Гаспаряна рынок. Ты понимаешь?

— Понимаю, Сергей Палыч.

— Гаспаряна, Олеся! Не забегаловку на углу!

— Сергей Палыч, у забегаловки на углу я тоже нахожу нарушения. И тоже закрываю. Размер бизнеса не влияет на температуру в камере.

— Он будет звонить. Мне. И не только мне.

— Пусть звонит. Акт подписан, копия в деле, фотоматериалы на планшете. Всё по форме.

— А если он не позвонит? Если он... по-другому?

— По-другому это как? Объясните, Сергей Палыч. Мне интересно, что вы имеете в виду.

— Ничего. Ничего я не имею в виду. Просто поосторожнее. Пожалуйста.

— Осторожность не входит в мои должностные обязанности, Сергей Палыч. В мои обязанности входит температура в камере минус восемнадцать, а не минус двенадцать. До свидания.

Я положила трубку, засунула в сумку и пошла к маршрутке.

По дороге думала. Не о нарушениях, не об акте, не о Трофимове. О Гаспаряне.

О том, как он стоял и смотрел, пока я вскрывала его рынок. Не кричал, не угрожал, не совал деньги. Стоял и жевал жвачку. И когда я влепила ему «приостановку на семь дней», он подписал. Молча.

Мне встречались разные. Директора ресторанов, которые плакали. Владельцы магазинов, которые орали. Один мясокомбинатчик грозил натравить собак. Другой предлагал квартиру. Третий рухнул на колени, в грязь, прямо на стоянке.

Этот ни плакал, ни орал, ни падал. Подписал и ушёл.

И вот это было хуже всего. Потому что тех, кто орёт, я не запоминаю. А тех, кто молча подписывает, запоминаю надолго.

Маршрутка подошла, я села, достала термос. Чай остыл. Выпила холодный, без удовольствия.

Телефон зазвонил. Незнакомый номер.

— Олеся Викторовна?

Голос женский, молодой, злой.

— Да, слушаю.

— Это Лиана Гаспарян. Сестра Арсена. Вы только что закрыли наш рынок. Четыреста двадцать семей без денег. Моя мать без помощи. Вы довольны?

— Лиана, я...

— Вы знаете, сколько людей кормит этот рынок?! Вы знаете, что половина продавцов живут от прилавка, что у них кредиты, дети, больные родители?! Вы вообще думаете, когда ставите свои печати?!

— Лиана, ваш брат нарушил санитарные нормы. Просроченное мясо, поддельные сертификаты, неработающие холодильники. Люди могли отравиться. Дети могли отравиться.

Пауза.

— Дети?

— Да. Мясо при минус двенадцати три-четыре дня начинает развивать листерию. Листериоз у ребёнка может закончиться реанимацией. Вы этого хотите?

Молчание. Долгое, злое, но уже другое. Не крик, а мысль.

— Нет. Не хочу.

— Вот и я не хочу. Поэтому рынок закрыт. На семь дней. Пока не устранят.

— Вы... вы одна это сделали?

— Одна.

— Без охраны? На этом рынке?

— Без охраны. С папкой и печатью.

— Или вы смелая, или дура.

— Скорее дура. Но с печатью.

Лиана хмыкнула. Не засмеялась, нет. Хмыкнула, и в этом «хмык» я услышала что-то, чего не ожидала. Уважение. Маленькое, неохотное, но уважение.

— Ладно, Олеся Викторовна. Мы ещё поговорим.

— Поговорим.

Она повесила трубку. Я убрала телефон и посмотрела в окно.

Краснодар за стеклом, улицы, машины, люди. Обычный день. Обычная проверка. Обычный акт.

Только вот одно не обычное. Мужик с перстнем и жвачкой, который подписал молча и ушёл.

Телефон снова зазвонил. Снова Трофимов.

— Олеся, мне уже звонили.

— Кто?

— Не важно кто. Важно что. Мне предложили закрыть дело. Без акта. Без последствий. С компенсацией.

— Какой компенсацией, Сергей Палыч?

— Олеся, не будь наивной.

— Я не наивная. Я инспектор. Акт подписан. Фотоматериалы в деле. Если вы отзовёте акт, я напишу рапорт. И не вам, а в краевую прокуратуру. Мы поняли друг друга?

Пауза. Тяжёлая, как молочная камера.

— Поняли, Олеся. Поняли.

— Спасибо, Сергей Палыч. Хорошего дня.

Я положила трубку и прислонилась к стеклу маршрутки. Лоб холодный от окна, затылок горячий от солнца.

Четыреста двадцать семей. Он прав. Четыреста двадцать продавцов без работы, и все они сейчас ненавидят меня. Рыжую суку с папкой, которая пришла и закрыла. Которая не взяла шашлык. Которая не улыбнулась.

Отец работал сорок лет. На заводе, за станком, за сорок тысяч. Ни разу не взял чужого. Ни конверта, ни бутылки, ни «спасибо». Умер честным. И я умру честной. Даже если от этой честности всем плохо. И мне в том числе.

Маршрутка тряхнула на кочке. Термос покатился по полу. Я поймала его ногой, подняла и прижала к себе.

Мама дома ждёт. Прокурор на подоконнике ждёт. Чай в термосе кончился.

Телефон. Кудрявцева, коллега. Голос сладкий, участливый. Фальшивый.

— Олесь, привет! Слышала, ты Южный рынок закрыла?

— Привет, Ира. Закрыла.

— Ну ты даёшь! Гаспаряна рынок! Это же... ну ты понимаешь.

— Понимаю. Семнадцать нарушений. Три критических.

— Олесь, ну зачем тебе это? Ну написала бы предупреждение, ну дала бы неделю на устранение без закрытия... Все же так делают.

— Все делают, а я нет.

— Олесь, он же тебя теперь...

— Что? Убьёт? Закопает? Ира, он торговец мясом, а не киллер.

— Ну не киллер, но... Олесь, ты же могла просто...

— Не могла. Минус двенадцать в камере. Поддельный сертификат. Просрочка в продаже. Если завтра ребёнок отравится, ты мне это скажешь? «Ну ты же могла просто»?

Молчание.

— Ладно, Олесь. Удачи тебе.

— Спасибо, Ир. И тебе. На следующей проверке.

Положила трубку. Кудрявцева после проверок возвращается с коробками конфет и маникюром «в подарок». Я возвращаюсь с треснувшим планшетом и чистой совестью. Каждому своё.

А завтра в шесть утра Южный рынок закроется, и четыреста двадцать человек проснутся без работы. И виновата буду я.

Телефон пиликнул. Сообщение с незнакомого номера.

«Олеся Викторовна. Это Гаспарян. Номер взял у Трофимова. Мне нужно с вами поговорить. Лично. Не по телефону. Завтра. Скажите где и когда.»

Я перечитала. Убрала телефон.

Не отвечу. Пусть ждёт.