ПРОЛОГ. МЯСО

Пять утра, и я уже на рынке.

Город ещё дрыхнет, фонари горят через один, а я иду вдоль закрытых ворот и слушаю, как гудит холодильная камера в мясном ряду. Она гудит ровно, низко, на одной ноте, и от этого звука мне спокойно. Значит, работает. Значит, мясо не протухнет. Значит, день начался правильно.

Ключ в замке проворачивается туго, потому что замок менять надо уже третий месяц, а руки не доходят. Створка отъезжает со скрежетом, и навстречу бьёт запах. Мясной ряд с утра пахнет железом и холодом, к обеду добавятся специи, пот и деньги, а сейчас только железо, только холод, только мой рынок.

Четыреста двадцать мест. Я помню каждое.

Первый ряд, место шесть, Дядя Ашот. Он уже тут, я вижу свет из-за прилавка и слышу, как топор входит в кость. Ровно, без замаха, одним коротким движением. Ашот Варданян рубит мясо пятьдесят лет, и топор у него летает так, что хирурги обзавидуются.

— Дядя Ашот, доброе утро.

Старик поднял голову. Усы, белый фартук, руки по локоть в крови. Шестьдесят два года, а спина прямая, и глаза ясные.

— Доброе, Барс. Баранина свежая, ставропольская. Сам проверял, кость белая, жир правильный.

— Знаю. Я её заказывал.

Ашот кивнул и вернулся к туше. Мы с ним по утрам не болтали. Он рубил, я обходил. Ритуал. Как намаз, только вместо молитвы запах сырого мяса и тихий стук топора.

Я пошёл дальше по ряду, проверяя прилавки. Третье место, Самвел, четвёртое, Карен, пятое, Витёк-Костромской. Витёк торгует свининой, единственный русский в мясном ряду, и за это его уважают: конкурировать с армянами по мясу и не сдохнуть это надо уметь.

Свернул в овощной. Пусто, темно, ящики штабелями, и тянет помидорной ботвой.

У задних ворот курили Виталик с Русланом, мои ребята, охрана.

— Барс, доброе утро!

— Доброе. Ночью тихо было?

Виталик затянулся и кивнул.

— Тихо. В три часа кошки орали у помойки, думал, опять бомжи полезли через забор. Вышел, посветил. Кошки.

— А бомжи?

— Бомжи в среду приходили. Руслан их вежливо попросил.

Руслан, два метра ростом, кулаки как кочаны капусты, молча кивнул. «Вежливо» в его исполнении означало, что бомжи бежали до Кубани без остановок.

— Шашлык Нодиков ели?

— Ели! — Виталик оживился. — Он новый маринад замутил, с гранатовым соком. Вкусный, зараза.

— Только он опять соль забыл, — Руслан подал голос. Говорил он редко, коротко и по делу. — Я ему три раза напоминал. Три. Забывает.

— Ты ему в следующий раз не напоминай, а солонку к мангалу привяжи.

— Привяжу, Барс. К мангалу привяжу, к Нодику привяжу. Будет ходить с солонкой на шее.

Овощники приходят к шести, они народ ленивый, не то что мясники. Мясник встаёт в четыре, потому что мясо ждать не будет. А помидор полежит.

Перстень на пальце крутился сам, привычка такая, когда думаю. Серебро, гранат, фамильный. Отец носил, дед носил, теперь я. Камень тёплый даже утром, и я не знаю почему, просто тёплый, и всё.

Из подвала потянуло дымком.

Нодик. Кто же ещё.

Я спустился по лестнице, придерживаясь за стену, потому что ступеньки крутые и света нет, лампочку опять кто-то спёр. Внизу, в моём «кабинете», горел мангал, а над мангалом стоял Нодар Ашотович Мкртчян, двадцать шесть лет, девяносто пять кило живого веса, по кличке Шашлык, и ворочал шампуры с выражением лица, с каким другие люди управляют космическим кораблём.

— Барс! — Нодик расплылся в улыбке, усы задрались вверх. — Доброе утро, ара! Садись, через пять минут будет! Баранина, вчерашний маринад, лук кольцами, сумах!

— Нодик, пять утра.

— И шо?! Шашлык не знает времени, ара! Шашлык это вечность!

Я сел на диван. Кожаный, продавленный, с дыркой в подлокотнике, которую Нодик заклеил изолентой. На стене, напротив, фотография отца.

Рубен Гаспарян. За прилавком. Нож в правой руке, улыбка до ушей, фартук в крови. Отец всегда улыбался за прилавком. Даже когда день был паршивый, даже когда менты наезжали, даже когда деньги кончались, он стоял за своим мясом, улыбался и говорил покупателям: «Попробуй, дорогая, вот этот кусочек, вырезка, нежная, тебе понравится.»

Пять лет назад его не стало. Прямо тут, за этим прилавком, с ножом в руке. Резал баранину и упал. Инфаркт. «Скорая» ехала двадцать минут, а надо было пять. Но рынок на окраине, дороги в ямах, и «скорая» не успела.

Я унаследовал не лавку. Я унаследовал весь рынок.

— Барс, а Барс!

Нодик сунул мне под нос шампур.

— Попробуй! Новый маринад, с гранатовым соком! Мамой клянусь, лучший шашлык в Краснодаре!

Я снял кусок зубами. Горячий, сочный, с дымком. Нодик замер, как собака, которая ждёт похвалы.

— Нормально.

— НОРМАЛЬНО?! — Нодик схватился за голову. — Ара, это не «нормально»! Это шедевр! Это произведение мясного искусства! Нормально, говорит! Мамой клянусь, Барс, ты бесчувственный человек!

— Нодик.

— А?

— Вкусно. Заткнись.

Он просиял и побежал обратно к мангалу, бормоча под нос что-то по-армянски. Я жевал шашлык, крутил перстень и смотрел на фото отца.

Четыреста двадцать мест. Мясной ряд, овощной, фруктовый, рыбный, молочный, хозяйственный, цветочный. Каждое место, каждый продавец, каждая семья. Они платят мне за аренду, за охрану, за решение споров. Я плачу за них за всех: за крышу над головой, за порядок, за то, чтобы никакая сволочь не пришла и не отняла.

Формально рынок принадлежит муниципалитету и арендован фирмой «ЮгПродТорг». Директор подставной, мой человек, бумажки подписывает и зарплату получает. А реально всё через меня. Поставки, аренда, охрана, конфликты, долги. Оборот двести лямов в месяц. Мне чистыми три-четыре.

Не шикую. Трёшка в сталинке, «Прадо» подержанный, золотая цепь от отца на шее. Деньги идут на мать, на рынок, на людей. И на Лианку, на квартиру ей откладываю, потому что сестра должна быть устроена, это не обсуждается.

— Нодик, пацанам шашлык сделал?

— Обижаешь, Барс! Пять порций, как всегда! Витальку с Русланом накормил уже, они на воротах стоят. Мишаню жду, и Тигран обещал к половине шестого подтянуться.

— А Гурам?

— Гурам не звонил. Шо ему звонить, он вечно поздно приходит, ара. Вчера вообще в десять припёрся, я ему шашлык грел, а он говорит: «Нодик, я не голодный.» Не голодный! Ты слышал?! Армянин, который не голодный! Это же диагноз, Барс!

— А с кем он приходил?

— Один. Нет, подожди... С каким-то мужиком. Русский, в костюме, с портфелем. Деловой такой, серьёзный. Они в подвал спустились, минут сорок сидели, потом мужик уехал.

— Что за мужик?

— Я откуда знаю, Барс? Я шашлычник, а не разведка. Я ему шашлык предложил, он отказался. Второй человек за неделю, который отказывается от моего шашлыка! Мир сошёл с ума, мамой клянусь!

Я усмехнулся, но зацепило. Нодик мог говорить о шашлыке бесконечно, и обычно я его слушал вполуха, но сегодня зацепило. Гурам в десять. Гурам «не голодный». Гурам не звонил. Мелочь, ерунда, но что-то зудело.

Гурген Саакян, кличка Гурам, сорок лет, мой ближайший. Двадцать лет вместе, с детства, с района. Он заведует поставками: оптовики, фермеры, логистика. Весь товар на рынок идёт через него. Я ему доверяю, как себе. Нет, вру. Себе я не доверяю. Гураму доверяю больше.

Телефон зазвонил. Говорят о чёрте, а он уже на проводе.

— Барс, доброе утро.

Голос спокойный, ровный. Гурам всегда говорит так, будто читает прогноз погоды. Ни акцента, ни жаргона, ни суеты. Образованный, экономический закончил, заочно, но закончил. Не то что я, с моими двумя ходками вместо диплома.

— Доброе, ахпер. Ты чего вчера так поздно?

— Дела были. Слушай, тут проблема.

— Какая?

— Роспотребнадзор. Завтра. Проверка.

Я перестал жевать. Вытащил жвачку из кармана, сунул в рот. Мятная, свежая. В зоне привык жевать, когда нервничаю, и с тех пор не могу бросить.

— И шо? Каждый год проверяют. Пробашляем и уедут, как всегда. Трофимову позвоним, он своих на поводке держит.

— Не эта. Эту не пробашляешь.

— Это ещё почему?

— Новая инспекторша. Фролова Олеся Викторовна, старший инспектор. Рыжая, тридцать три года, злая как собака. Говорят, не берёт.

Я перекинул жвачку с одной стороны на другую и посмотрел на Нодика. Тот замер с шампуром в руке, прислушиваясь.

— Гурам, все берут. Это Краснодар, а не Швейцария.

— Эта не берёт. Я навёл справки. За последний месяц закрыла три точки. Одну из них, ресторан «Каспий» в центре, помнишь? Хозяин лям предлагал. Наличкой. Она ему: «Мне не нужен ваш лям, мне нужна ваша температура в холодильной камере.»

— Лям?!

— Лям. Не взяла. И закрыла.

Нодик уронил шампур. Мясо упало на пол, и он заметался, подбирая куски и дуя на них.

— Ара, Барс, она чё, больная?! Кто лям не берёт?! Это же ЛЯМОВ!! Больной человек, мамой клянусь!

— Заткнись, Шашлык.

Нодик заткнулся, но продолжал бормотать что-то себе под нос, качая головой.

— Гурам, что ещё про неё знаешь?

— Работает три года, до этого ветеринарный факультет, Кубанский аграрный. Живёт с матерью, Прикубанский район, панельная пятиэтажка. Зарплата сорок две тысячи.

— Сорок две?!

— До налогов. После тридцать шесть.

Я встал с дивана и прошёлся по подвалу. Сорок квадратов, стол, стулья, холодильник с мясом и сыром, мангал у стены с вытяжкой, сейф за фото отца. Мой кабинет. Мой мир.

Баба на тридцать шесть тысяч в месяц отказалась от лямы наличкой и закрыла ресторан. Либо она дура, либо святая, либо... Нет, дур на свете хватает, святых я не встречал, но баб, которые не берут, я не видел ни разу за тридцать пять лет жизни.

— Что по рынку? Холодильники, санитарные книжки, сертификаты?

Гурам замолчал. Пауза длинная, нехорошая.

— Гурам.

— Барс, есть нюансы.

— Какие, блядь, нюансы?!

— Третий ряд. Мясо. Партия от Степаныча, позавчерашняя. Срок годности... пограничный.

— Пограничный это как?

— Ещё день, и плёнка вздуется.

— Так убери, на хуй! Сегодня! Сейчас! До утра!

— Уберу. Но есть ещё кое-что. Холодильная камера, основная, в молочном. Компрессор барахлит вторую неделю. Температура скачет, иногда до минус двенадцати вместо минус восемнадцати.

Шесть градусов разницы. Для мяса это не «нюанс». Для мяса это труп.

— Почему я узнаю об этом СЕЙЧАС?!

— Я докладывал. В среду. Ты был занят.

Был занят. Стрелка с Казбеком по долгу, потом тёрки с арендой на хозяйственном, потом Лианка звонила, плакала из-за какого-то козла, пришлось ехать разбираться. Занят. Всегда занят. А компрессор сдыхает, и мясо лежит при минус двенадцати, и завтра приходит рыжая баба с папкой, которая не берёт лям.

— Ремонтника вызывай. Прямо сейчас. Мне похуй, что пять утра, подними его из кровати, заплати тройной тариф, пусть чинит до открытия.

— Сделаю.

— И санитарные книжки. У кого просрочены?

— Проверю и скину список.

— Гурам. Завтра на этом рынке должно быть чисто, как в операционной. Если эта Фролова найдёт хоть одну тухлую котлету, я тебе лично эту котлету скормлю. Понял?

— Понял, Барс. Не кипятись.

— Я не кипячусь. Я объясняю. И вот ещё что. Сертификат на молочку из Адыгеи, помнишь, последнюю партию? Номера проверял?

— Проверял. Всё совпадает.

— Точно?

— Барс, я двадцать лет этим занимаюсь. Номера совпадают, печати на месте, ветеринарное свидетельство с голограммой. Чисто.

— А если она полезет в базу?

— Пусть лезет. Всё пробивается.

— Гурам, если хоть один номер не пробьётся, я тебя спрашивать не буду. Я спрошу того, кто этот номер рисовал. А потом тебя.

— Барс, ну хватит. Всё чисто. Когда я тебя подводил?

— Никогда. Поэтому и дёргаюсь. Первый раз всегда бывает.

— Философ, блядь.

— Заканчивай с ремонтником. Жду.

Положил трубку. Сел обратно на диван. Нодик подсунул стакан чая. Чёрный, крепкий, с чабрецом, в стеклянном стакане с подстаканником. Отцовский стакан, серебряный подстаканник с чеканкой, мать подарила, когда отец умер. «Пей из папиного, сынок.»

Чай обжёг язык, и стало немного легче.

— Нодик.

— А, Барс?

— Завтра проверка. Роспотребнадзор. Инспекторша новая, серьёзная. Шашлык ей не предлагай.

— Почему?! Всем нравится мой шашлык! Мамой клянусь, если она попробует...

— Нодик. Не предлагай. Шашлык. Инспекторше. Это приказ.

— Ну ладно, ара. А если она сама попросит?

— Она не попросит.

— А вдруг? Может, она армянский шашлык любит? Может, она нормальный человек?

— Она инспектор, Нодик. Инспектор не бывает нормальным человеком.

Нодик обиделся за неизвестную ему инспекторшу и ушёл к мангалу, бурча под нос. Я остался с чаем и с фотографией.

Рынок мой. Мой с рождения, с тех пор как мать принесла меня сюда в одеяле и положила на прилавок, пока отец рубил мясо. Мне было три дня. Первое, что я услышал в жизни, если верить матери, это стук топора по кости. Красивая история. Мать любит её рассказывать гостям.

С шести лет я крутился между рядами. Таскал ящики, подметал, воровал абрикосы с фруктового и получал подзатыльники от Дяди Ашота, который уже тогда стоял на первом месте в мясном ряду и рубил так же ровно, как сейчас. С двенадцати помогал отцу по-настоящему: разделка, взвешивание, сдача. С шестнадцати решал «вопросы», потому что кто-то должен был решать, а отец не умел. Отец умел резать мясо и улыбаться. Наезжать, выбивать, строить он не умел, и поэтому строил я.

С двадцати сидел. Два года колонии-поселения, массовая драка у клуба, одному парню челюсть сломал. Вышел, вернулся на рынок. С двадцати семи снова сидел. Три года строгого, вымогательство. Бизнесмен не хотел платить за крышу, я объяснил ему неправильно, и менты объяснили мне. Вышел, вернулся. Рынок ждал. Рынок всегда ждёт.

— Барс!

Голос сверху, с лестницы. Дядя Ашот. Он никогда не спускается в подвал, считает ниже своего достоинства: «Я мясник, а не крот.» Значит, что-то серьёзное.

Я поднялся по лестнице. Ашот стоял у входа в мясной ряд, вытирая руки полотенцем. Лицо каменное.

— Барс, тут такое дело. Карен со второго места.

— Что с ним?

— Вчера вечером весы перенастроил. Обвешивает. Сто граммов с каждого кило.

— Ты откуда знаешь?

— Я, Барс, пятьдесят лет стою на этом рынке. Я по звуку знаю, когда весы врут. Он вчера бабе пять кило лопатки взвесил, а по звуку там четыре шестьсот. Максимум.

Я посмотрел на часы. Половина шестого. Через полтора часа откроются ворота, зайдут покупатели, и Карен со своими кривыми весами начнёт обвешивать людей. На моём рынке.

— Зови его.

— Он ещё не пришёл.

— Значит, подождём.

Мы стояли у мясного ряда, я и Ашот, и молчали. Мне нравилось молчать с Ашотом. Он из тех людей, рядом с которыми молчание не давит, а греет. Отец был такой же. Стоишь рядом, молчишь, и спокойно.

— Дядя Ашот.

— М?

— Завтра проверка. Роспотребнадзор. Инспекторша новая, злая.

— И шо?

— И то. У тебя всё чисто?

Ашот посмотрел на меня так, будто я его оскорбил. Тяжело, снизу вверх, из-под бровей.

— Барс. Я тут пятьдесят лет. У меня санитарная книжка от восемьдесят второго года, с печатью СЭС, которой уже тридцать лет как нет. У меня мясо свежее каждый день, потому что я его сам выбираю, сам разделываю и сам продаю. Если какая-то инспекторша найдёт у меня хоть одну бактерию, я сам закроюсь и уйду на пенсию. С позором.

— Спокойно, Дядя Ашот. Я не про тебя. Я вообще. По рынку.

— По рынку, Барс, у тебя бардак. И ты это знаешь. Третий ряд, просрочка. Молочный, камера барахлит. Овощники сертификаты рисуют на коленке. Я молчу, потому что не моё дело. Но если спрашиваешь, говорю.

Рубанул. Как топором по кости. Чисто, точно, без замаха.

Я жевал жвачку и молчал, потому что крыть было нечем. Ашот прав. Бардак. Мой бардак, на моём рынке, и завтра этот бардак увидит рыжая баба, которая не берёт лям.

— Ладно, — я повернулся к лестнице. — Наведу порядок.

— Давно пора, Барс. Твой отец порядок держал без крика. Просто следил. Каждый день. Каждую минуту.

— Я не отец.

— Знаю. Отец не сидел. Отец не вымогал. Отец просто работал.

Это было больно, и Ашот знал, что будет больно, и ткнул нарочно. Старики умеют так: ткнуть пальцем точно в рану, с заботой на лице, но палец при этом грязный и солёный.

Я спустился обратно в подвал. Нодик доедал шашлык, сидя на перевёрнутом ящике.

— Нодик, список.

— Какой список, ара?

— Все, у кого просрочены санитарные книжки. Все, у кого сертификаты на товар кривые. Все, у кого холодильники не в норме. К обеду список у меня на столе.

— Барс, я шашлычник, а не бухгалтер!

— Теперь ты шашлычник И бухгалтер. Беги.

— А если я чего-то не найду?

— Найдёшь.

— А если не пустят в документы?

— Скажешь, Барс послал. Не пустят, звони мне, я объясню. Так объясню, что пустят.

— А мангал?

— Мангал подождёт.

— Барс, мангал не может ждать! У мангала есть душа! Если его бросить, он обидится и шашлык потом будет невкусный! Мамой клянусь!

— НОДИК. БЕГИ.

Нодик схватил последний кусок мяса с шампура, запихал в рот и понёсся вверх по лестнице, гремя ботинками. Я остался один.

Подвал. Мангал. Фото отца. Стол, за которым я принимаю людей, решаю дела, раздаю деньги, получаю деньги, бью по морде и пожимаю руки. Сейф за фотографией. В сейфе три ляма наличкой, два ствола (которыми я не пользуюсь, но они есть), документы на «ЮгПродТорг» и золотая цепочка матери, которую она попросила хранить «в надёжном месте».

Я подошёл к фотографии. Отец улыбался. Как всегда.

— Папик, завтра проверка. Серьёзная. Инспекторша новая, бабу лямом не пробьёшь. Дядя Ашот говорит, бардак. Гурам говорит, нюансы. Нодик говорит, шашлык.

Отец молчал. Улыбался.

— Ничего. Справимся. Как всегда.

Телефон снова зазвонил. Мать. Сусанна Гаспарян, шестьдесят лет, лучшая долма в Краснодаре, воскресные обеды, святая женщина.

— Сынок, ты уже на рынке?

— Мам, пять утра. Конечно, на рынке.

— Ты завтракал?

— Нодик шашлык сделал.

— Шашлык на завтрак?! Арсен, это не еда! Это варварство! Приезжай, я тебе яичницу...

— Мам, не могу. Дела. Завтра проверка, надо...

— Какая проверка, сынок? Опять эти инспекторы? Пусть Гурам разберётся, он умный мальчик.

— Мам, Гурам разбирается.

— Вот и хорошо. А ты приезжай поешь нормально. И побрейся. Ты когда последний раз брился?

— Мам, я не бреюсь. Я щетину ношу.

— Щетину носят бомжи и артисты. Ты не бомж и не артист. Ты мужчина. Побрейся.

— Мам, это модно.

— Модно было в девяностые не бриться. Тогда все не брились. И чем это кончилось? Бандитами кончилось. Ты хочешь быть бандитом?

Я промолчал, потому что на этот вопрос честного ответа не существовало.

— Вот видишь, молчишь. Значит, побрейся. И приезжай в воскресенье, я долму сделаю. Лианка тоже будет.

— Лианка чего? Опять ревела из-за того козла?

— Какого козла? Нет никакого козла. Лианка умная девочка, она козлов не заводит. Это ты козлов заводишь, сынок. Целый рынок козлов.

— Мам.

— Что?

— Я тебя люблю. Поеду работать.

— И я тебя, цавт танем. Покушай нормально.

Положил трубку. Поправил фото отца на стене, оно чуть скосилось. Допил чай. Жвачка потеряла вкус, выплюнул в салфетку, достал новую.

Инспекторша. Фролова. Рыжая. Не берёт.

Ладно. Посмотрим на рыжую.

Я поднялся из подвала и пошёл к третьему ряду, проверять просрочку лично, потому что если Гурам говорит «пограничный», значит, мясо уже воняет, и если я не выкину его сейчас, завтра эта Фролова выкинет меня.

У входа в третий ряд стоял Карен. Пришёл. Куртка, кепка, бегающий взгляд. Знает, сука, зачем я тут.

— Карен.

— Барс, доброе утро!

— Весы.

Он моргнул. Быстро, часто, как ящерица.

— Какие весы, Барс? Нормальные весы, всё ровно, мамой клянусь...

— Карен. Не клянись мамой, когда врёшь. Это некрасиво. Весы перенастроены. Сто граммов с кило. Дядя Ашот слышит, когда весы врут. И я слышу, когда мне врут. Разница маленькая, но существенная.

Карен сглотнул. Кадык дёрнулся.

— Барс, ара, ну... ну подкрутил чуть-чуть, ну сотку всего, ну жить-то надо...

— На моём рынке не обвешивают. Ты тут торгуешь, потому что я тебе разрешил. Место, крыша, поставки. Всё через меня. Обвешиваешь покупателя, значит, обвешиваешь меня. А меня обвешивать не надо, Карен. Это я тебе как друг говорю. Как друг, слышишь?

— Слышу, Барс.

— Весы сегодня на поверку. За свой счёт. Пломба. Акт. К обеду у меня на столе. Не сделаешь, место отдаю Тиграну, он давно просит.

— Сделаю, Барс! Мамой клянусь!

— Опять. Карен. Мама тут ни при чём. Иди работай.

Карен сделал два шага и обернулся.

— Барс, а... а эта проверка... серьёзная?

— Серьёзная.

— Может, мне... ну... отгул взять? На пару дней? Пока она тут ходит?

— Карен, ты с рынка сбежать хочешь?

— Не сбежать! Просто... ну... отдохнуть! Жена давно просит обои поклеить, ара, я обещал ещё на Новый год...

— Карен.

— А?

— Если ты завтра не выйдешь на место с нормальными весами, я тебе эти обои на лоб наклею. Мы поняли друг друга?

— Поняли, Барс.

Он убежал. Я стоял в пустом мясном ряду, среди прилавков, холодильных витрин и ценников, и слушал, как гудит компрессор. Ровно. Низко. На одной ноте.

Телефон. Снова Гурам.

— Барс, ремонтника поднял. Будет к семи. И ещё кое-что.

— Что?

— Список по санитарным книжкам. Восемь просроченных. Три в мясном, два в молочном, два в овощном, одна в рыбном.

— Восемь?!

— Восемь. Я предупреждал, Барс. В марте предупреждал. Ты отмахнулся.

— Потому что в марте у меня была стрелка с Казбеком, если ты забыл!

— Не забыл. Но книжки от этого не продлились.

Я сжал телефон. Хотелось швырнуть его в стену, но стена бетонная, а телефон дорогой.

— Восемь человек сегодня отправляешь на медосмотр. Все восемь. С утра. За мой счёт. К вечеру книжки должны быть обновлены, с печатями, с номерами. Если кто-то откажется, пусть ищет другой рынок. Всё.

— Понял.

— И, Гурам.

— Да?

— Камера в молочном. Если завтра температура будет не минус восемнадцать, а хоть на полградуса выше, я лично засуну тебя в эту камеру и закрою на неделю. Мы поняли друг друга?

— Поняли, Барс. Не нервничай. Всё будет чисто.

Положил трубку. Шесть утра. Через час откроются ворота, зайдут первые покупатели, заорут продавцы «ПОДХОДИ, ДОРОГАЯ, СВЕЖЕЕ, ВКУСНОЕ!», и рынок оживёт, загудит, задышит, как огромное животное, которое просыпается каждое утро и засыпает каждый вечер.

А завтра в это животное войдёт женщина с папкой, которая не берёт денег и не ест шашлык.

Я вернулся в подвал. Сел за стол. Достал из холодильника лаваш, сыр, зелень. Завернул. Откусил. Жевал, глядя на фото.

— Папик, знаешь, шо я думаю? Думаю, ты бы с этой инспекторшей справился. Ты бы улыбнулся, отрезал ей кусок вырезки, протянул и: «Попробуй, дорогая», и она бы попробовала и забыла про свои акты. Ты умел. А я не умею. Я умею наезжать, выбивать, строить. Но улыбаться как ты, так чтобы людям тепло становилось, я не научился. Не успел.

Фото молчало. Отец улыбался. Нож в руке, кровь на фартуке, рынок за спиной.

Наверху загрохотало. Нодик ронял ящики, Виталик с Русланом открывали ворота, и первый грузовик уже сигналил у задних дверей, привёз овощи из Адыгеи.

Рабочий день начинался.

Я допил чай, встал, одёрнул куртку и пошёл наверх, в свой рынок, к своим людям, к своему мясу. Потому что Барс не сидит в подвале, когда рынок просыпается. Барс обходит. Каждое утро. Четыреста двадцать мест. По имени.

И никакая рыжая с папкой этого не изменит.

Телефон пиликнул. Сообщение от Гурама.

«Инспекторша будет не завтра. Будет сегодня. В девять. Информация точная.»

Я остановился на середине лестницы. Перечитал. Ещё раз.

Сегодня. Через три часа.

Восемь просроченных книжек. Компрессор на минус двенадцать. Мясо в третьем ряду. Карен с кривыми весами. Ремонтник будет к семи, а она в девять.

— НОДИК!!

Топот наверху.

— ЧТО, БАРС?!

— БРОСАЙ ВСЁ!! БРОСАЙ ШАШЛЫК, БРОСАЙ ЯЩИКИ, БРОСАЙ ВСЁ!! ПРОВЕРКА СЕГОДНЯ!! ЧЕРЕЗ ТРИ ЧАСА!! СЮДА ИДЁТ БАБА С ПАПКОЙ, И ЕСЛИ МЫ НЕ УСПЕЕМ, ОНА НАС ЗАКРОЕТ!! ВСЕХ!! ПОНЯЛ?!

— Как сегодня?! Ты же говорил завтра!!

— Гурам ошибся! Сегодня! В девять! БЕГИ ЗА АШОТОМ!!

Нодик загрохотал по коридору. Через минуту голос Ашота сверху, спокойный, как гранит:

— Барс. Я слышал. Иду.

Ашот спустился. Фартук в крови, полотенце на плече. Встал в дверях подвала, перегородив проём.

— Ремонтник когда?

— К семи.

— Успеет. Книжки?

— Восемь просроченных.

— Этих восьмерых сегодня за прилавок не ставь. Замени теми, у кого книжки в порядке. Мясо из третьего ряда?

— Убираю сейчас.

— Я помогу. Пошли.

Никакой паники, никакой суеты. Ашот решал проблемы так же, как рубил мясо: точно, быстро, одним движением.

Нодик высунул голову из-за его спины.

— Барс... а шашлык-то доедать?

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»