ГЛАВА 2. МИЛЛИОН В ДЕНЬ

— Нодик, сколько?

— Чего сколько, Барс?

— Убытков. Сколько мы теряем за день.

Нодик наморщил лоб и зашевелил губами, считая. Это заняло время, потому что считать Нодик умел примерно так же, как я умел вышивать крестиком.

— Ну... аренда... поставки... откаты...

— Лям.

— А?

— Лям в день, Нодик. Миллион. Семь дней, семь лямов. Это если не считать поставщиков, которые нервничают, товар, который гниёт, и покупателей, которые уходят к Вахе на Восточный.

Нодик сел на ящик и обхватил голову руками. Усы поникли.

— Семь лямов, Барс... Мамой клянусь, за семь лямов я бы десять инспекторш накормил шашлыком. С гранатовым соком. С лавашом. С зеленью.

— Она не ест шашлык, Нодик. И не берёт деньги. И не берёт цветы. И вообще ничего не берёт.

— Может, она робот?

— Может. Но робот с печатью.

Подвал. Десять утра, первый день закрытия. Мангал холодный, потому что даже Нодику сегодня не до шашлыка. Гурам сидел напротив, за столом, спокойный, в рубашке и жилете, и листал что-то в телефоне. Выглядел так, будто ничего не произошло. Рынок закрыт, семь лямов горят, четыреста двадцать человек без работы, а Гурам листает телефон.

— Гурам, ты меня слышишь?

— Слышу, Барс.

— И что ты предлагаешь?

Он убрал телефон и сложил руки на столе. Аккуратно, как бухгалтер перед отчётом.

— Предлагаю решать по частям. Первое: товар. Скоропортящийся надо вывезти сегодня, продать оптом, пусть с убытком. Лучше потерять тридцать процентов, чем сто. Второе: поставщики. Я позвоню, объясню ситуацию, попрошу подождать неделю. Кто-то подождёт, кто-то нет. С теми, кто нет, буду договариваться. Третье: продавцы. Пусть сидят дома, но места за ними сохраняются. Четвёртое: Ваха.

— Что Ваха?

— Ваха уже знает. Покупатели пошли к нему. Если мы не откроемся через неделю, Ваха перехватит половину нашего потока. И не вернёт.

Я встал и прошёлся по подвалу. Четыре шага туда, четыре обратно. Стены давили. Фото отца на стене, Рубен улыбался, и мне хотелось заорать на него: «Папик, ты-то чего лыбишься?! У нас пиздец!»

— Гурам, с поставщиками я тебе доверяю. Делай.

— Сделаю.

— Нодик, товар. Обзвони всех. Оптовиков, перекупов, кого хочешь. Мясо, овощи, молочку, рыбу. Всё, что через три дня протухнет, продаём сегодня.

— Барс, а кому продавать?! Рынок-то закрыт!

— Оптом, Нодик. Есть склады, есть магазины, есть рестораны. Звони, договаривайся. Скинь цену наполовину, мне похуй, главное, чтобы товар не сгнил на месте.

— А шашлык?

— Какой, блядь, шашлык?!

— Ну... в подвале мясо есть, в холодильнике. Баранина. Если не продадим, может, я хоть шашлык пожарю? Чтоб не пропадало?

Я уставился на него. Рынок горит, убытки лям в день, а он думает о шашлыке. И самое страшное, что он прав. Мясо в холодильнике подвала не продашь оптом, оно порционное, а выкидывать жалко. Значит, шашлык.

— Жарь. И накорми пацанов. Виталик с Русланом на воротах, даже при закрытом рынке кто-то должен сторожить.

Нодик просиял и побежал к холодильнику.

Гурам поднялся.

— Барс, я поеду. По поставщикам. Надо лично, по телефону такие вопросы не решаются.

— Езжай. И, Гурам... Спасибо. Что не психуешь.

— Барс, я двадцать лет с тобой. Психовать твоя работа, моя работа решать.

Он ушёл. Тихо, спокойно. Ботинки по ступенькам, дверь наверху, тишина. Гурам всегда уходил тихо. Приходил тихо. Делал тихо. За двадцать лет я привык к этой тишине, и она меня успокаивала.

Я сел за стол и достал телефон. Нашёл вчерашнее сообщение. «Олеся Викторовна. Это Гаспарян. Номер взял у Трофимова. Мне нужно с вами поговорить. Лично. Не по телефону. Завтра. Скажите где и когда.»

Промолчала. Проигнорировала сообщение. Ни вчера, ни сегодня. Рыжая с папкой закрыла мой рынок и ушла в свою маршрутку, и ей плевать, что у меня горит.

Ладно. Не пишет в ответ, приеду лично. Барс не ждёт ответа. Барс приходит.

— Нодик! Я уехал. Если Гурам позвонит, скажи, что я в Управлении.

— В каком управлении?

— В Роспотребнадзоре.

— Ты чё, к инспекторше едешь?!

— Еду.

— Барс, ара, возьми шашлык! Мамой клянусь, если она попробует...

— НОДИК.

— Молчу! Молчу! Цветы хотя бы возьми!

Я остановился на лестнице.

Цветы. А что, хуже не будет. Хуже уже некуда.

Заехал по дороге, взял двенадцать роз. Красных. И коробку конфет, потому что мать всегда говорила: к женщине с пустыми руками не ходят. Даже если эта женщина закрыла твой рынок и стоила тебе семь лямов.

Управление Роспотребнадзора. Здание серое, пятиэтажное, с облупленной штукатуркой и вывеской, на которой три буквы не горели. Коридоры узкие, линолеум, запах казённой тоски. Третий этаж, кабинет 314.

Я постучал.

— Войдите.

Голос ровный, спокойный. Даже через дверь слышно, что этот голос не повышается, не дрожит и не ломается. Голос человека, который привык, что к нему стучат, и привык, что ничего хорошего из этого не выходит.

Я вошёл. Кабинет маленький, два стола, один пустой, второй завален папками. За вторым, у окна, Олеся Викторовна Фролова. Пучок рыжий, тугой, костюм тёмно-синий, блузка белая. Планшет с трещиной. Термос.

Она подняла голову и увидела меня. Потом цветы. Потом конфеты. Выражение не изменилось. Вообще. Как будто я принёс ей не розы, а протокол вскрытия.

— Здравствуйте, Арсен Рубенович.

— Олеся Викторовна. Вот цветы. Вот конфеты. Давайте поговорим.

— Цветы и конфеты унесите. Поговорим по существу. Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы рынок открылся. Сегодня.

— Рынок откроется через шесть дней. Когда вы устраните нарушения. Список в акте. Вы его читали?

— Читал. Каждый пункт. Мясо убрали. Камеру чинят. Книжки обновляем. Сертификат перепроверяем. Всё делаем.

— Отлично. Через шесть дней я приеду с повторной проверкой. Если всё устранено, рынок открывается. Других вариантов нет.

— Олеся Викторовна. Четыреста двадцать семей без денег. Продавцы без работы. Товар гниёт. Вы понимаете?

— Понимаю. Поэтому рекомендую устранять быстрее. Цветы заберите, пожалуйста. Мне некуда их ставить. У меня даже вазы нет.

Я стоял с букетом, как дурак. Двенадцать красных роз, целлофан шуршит, вода капает на линолеум. Баба на тридцать шесть тысяч в месяц отказала мне в цветах, потому что у неё нет вазы. Я такого не видел. За тридцать пять лет жизни не видел.

— Конфеты хотя бы возьмите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что подарок от фигуранта проверки это взятка. Статья 291 УК. И я не собираюсь рисковать карьерой из-за коробки «Коркунова».

— Это не «Коркунов». Это «Бабаевский».

— Мне всё равно какой. Заберите.

Я забрал. Вышел. Стоял в коридоре с цветами и конфетами, как жених, которому отказали на свадьбе. Мимо прошла уборщица со шваброй, посмотрела на меня с сочувствием.

В машине выкурил сигарету. Я не курю, бросил пять лет назад, но у Нодика в бардачке лежала пачка, и сегодня мне было можно. Дым горький, противный, лёгкие горят. Выкинул после трёх затяжек.

Позвонил матери. Зачем, сам не знаю. Когда плохо, звоню матери.

— Сынок, ты покушал?

— Мам, рынок закрыли.

— Знаю. Лиана доложила. Кто закрыл?

— Инспекторша. Из Роспотребнадзора.

— Молодая?

— Тридцать три.

— Красивая?

— Мам, какая разница?! Она мой рынок закрыла! На семь дней! Лям в день!

— Сынок, я же про другое: красивая?

— ...Рыжая. Зелёные... ну, такая. Нормальная. Мам, при чём тут это?!

— Ни при чём, сынок. Просто интересно. Привези конфеты, если они тебе не нужны. Лианка любит «Бабаевский».

— Мам!

— Что?

— Ты вообще слышишь, что я говорю?! Рынок закрыт! Лям в день!

— Слышу, сынок. Рынок откроется. Деньги найдутся. А вот приличная девушка в тридцать три года, которая не берёт конфеты, это редкость. Запомни маму.

Положил трубку. Закрыл лицо руками. Мать, значит, тоже. Все бабы одинаковые, даже матери: рынок горит, а им «красивая ли она».

Два дня прошли как в тумане. Поставщики нервничали, трое из них позвонили Гураму и потребовали компенсацию за простой. Гурам решал. Ваха, сволочь, переманил две точки: Ахметов-бакалейщик и Рустам-фруктовщик ушли на Восточный рынок, временно, но мы оба знали, что «временно» у Вахи означает «навсегда, если не перебьёшь». Нодик продал товар оптом, с убытком в сорок процентов, но хотя бы не сгнило.

Я приехал к ней снова. Через два дня. Без цветов, без конфет, без подарков. В куртке, руки в карманах.

Она открыла дверь кабинета и увидела меня. И впервые что-то мелькнуло в этих зелёных... в этом взгляде. Не радость, нет. Удивление. Маленькое, быстрое, как рыба в мутной воде.

— Опять вы.

— Опять я. Без цветов, обратите внимание.

— Обратила. Прогресс. Садитесь.

Я сел на стул для посетителей. Жёсткий, казённый, с оторванной обивкой на углу. Она сидела напротив, руки на столе, пучок набок, рыжие пряди на виске.

— Олеся Викторовна, я хочу понять. Почему вы не берёте. Все берут. Ваш начальник берёт. Ваши коллеги берут. Вы нет. Почему?

Она помолчала. Не как человек, который думает, что ответить, а как человек, который решает, стоит ли отвечать вообще.

— Мой отец работал сорок лет. На заводе. За станком. За сорок тысяч рублей в месяц. Сорок лет, и ни разу, ни одного раза, не взял чужого. Ни конверта, ни коробки, ни бутылки. И умер честным. Восемь лет назад. Рак лёгких.

Она говорила ровно. Без надрыва, без дрожи. Как протокол читала. Но за этим протоколом стояло что-то, от чего мне стало неудобно сидеть на этом казённом стуле.

— Ваш отец, Олеся Викторовна... уважение. Но рынок...

— Рынок откроется через четыре дня. Если устраните.

— Устраню. Всё устраню. Камера работает, минус девятнадцать, с запасом. Мясо вывезли. Книжки шестеро из восьми обновили, двое завтра дойдут. Сертификат перепроверили, номер настоящий, предыдущий был ошибка поставщика.

Она записала в планшет. Пальцы быстрые, точные, ногти короткие, бесцветный лак.

— Хорошо. При повторной проверке всё перепроверю лично.

— Олеся Викторовна.

— Да?

— Я хочу ужин. С вами.

Пальцы остановились. Она подняла голову.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы фигурант моей проверки. А я инспектор. Это конфликт интересов.

— А если не ужин? Если чай?

— Нет.

— Просто чай. В парке. На скамейке. Без конвертов, без цветов, без «давайте договоримся». Просто два человека пьют чай и разговаривают.

— Нет, Арсен Рубенович.

— Почему?

— Потому что я не пью чай с фигурантами. Ни на скамейке, ни в ресторане, ни на луне. Нигде. Никогда.

— А когда перестану быть фигурантом?

— Когда рынок пройдёт повторную проверку и дело будет закрыто.

— Это через четыре дня.

— Верно.

— Значит, через четыре дня я приду и снова спрошу.

Она посмотрела на меня. Долго, прямо, без улыбки. Зелёные, яркие, в них веснушки отражались, или мне показалось, потому что веснушки в глазах не отражаются, но у этой бабы всё было не как у людей.

— Приходите. Спрашивайте. Я скажу нет.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

Я встал. Она встала тоже, потому что воспитанная, провожает до двери. Я остановился у порога.

— Олеся Викторовна, один вопрос.

— Ещё один?

— Последний. На сегодня. Шашлык вы едите?

Она моргнула. Впервые за два наших разговора её лицо дрогнуло, как гладь воды, в которую бросили камешек.

— При чём тут шашлык?

— При том, что у меня есть человек, который жарит лучший шашлык в Краснодаре. И он очень расстроен, что вы не попробовали. Он за вас переживает. Говорит, кто не ест шашлык, тот больной человек.

— Передайте вашему человеку, что я здорова. И что шашлык я ем. Но не от фигурантов.

— Передам. Он будет рад. Хотя бы половине ответа.

Я вышел. В коридоре достал жвачку. Мятная, свежая. Жевал, спускался по лестнице, и внутри было странно. Не зло, не обидно, не больно. Странно. Как будто я проиграл раунд, но судья подмигнул.

В машине набрал Нодика.

— Шашлык, докладывай.

— Барс! Товар продал! Оптом! Мясо, Рустаму-перекупу, овощи, в «Магнит» на Северной, молочку, в кулинарию «Южная». Рыбу не взял никто, я её... ну... я её Виталику с Русланом скормил. Они довольные, Барс, мамой клянусь!

— Сколько выручил?

— Триста двадцать тысяч! Ну, минус расходы на доставку, минус бензин, минус... Ну, двести восемьдесят чистыми!

— С ляма двести восемьдесят. Красавец, Шашлык. Просто красавец.

— Барс, ты это серьёзно или издеваешься?

— И то, и другое. А Гурам звонил?

— Звонил! Два раза! Первый раз утром: еду, мол, к Степанычу, по мясу. Второй раз в обед: у Степаныча, мол, всё нормально, подождёт неделю.

— А больше ничего?

— Нет. А что?

— Ничего. Готовь шашлык. Я еду.

Я поехал на рынок. Закрытый, тихий, мёртвый. Ворота на замке, парковка пустая, ларьки с чебуреками закрыты ставнями. Тот же рынок, те же стены, те же ряды. Но без людей он выглядел как скелет, из которого вынули душу.

Я прошёл через задние ворота, Виталик открыл, кивнул молча. Внутри темно, холодильники выключены, и от этой тишины мне стало тошно, потому что рынок не должен молчать. Рынок должен орать, торговаться, ругаться, смеяться, вонять рыбой и пахнуть специями. А сейчас он молчал, и это было как сидеть у постели больного, который перестал дышать.

Я спустился в подвал. Нодик жарил шашлык, молча, без обычного восторга. Даже ему было не до песен.

— Нодик.

— А, Барс?

— Инспекторша шашлык ест.

Он замер. Шампур повис в воздухе.

— Ест?!

— Ест. Сама признала.

— МАМОЙ КЛЯНУСЬ!! — Нодик подпрыгнул, и шашлык чуть не улетел в стену. — Я ЖЕ ГОВОРИЛ!! Я ГОВОРИЛ, ЧТО ОНА НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК!! Барс, ара, когда она придёт?! Я ей такой шашлык сделаю, она забудет про свои акты!! Про свои камеры!! Про свой минус восемнадцать!! Она будет есть и плакать от счастья!!

— Нодик, она не придёт.

— Почему?!

— Потому что мы фигуранты. Она с фигурантами не ест.

— Что такое «фигуранты»?

— Подозреваемые. Типа.

— Мы подозреваемые?! В чём?! В том, что у нас вкусное мясо?!

— В том, что у нас протухшее мясо, Нодик. Именно в этом.

Он сел на ящик и обхватил голову руками. Усы поникли ещё сильнее.

— Барс, это несправедливо. Мы же нормальные люди. Мы мясо продаём, шашлык жарим. Зачем она так?

— Потому что мы нарушили, Нодик. Камера на минус двенадцати, книжки просрочены, сертификат левый. Она права. Мы облажались.

Я это признал вслух, и от этого стало ещё хуже, потому что одно дело, когда тебя посылает чужая баба с папкой, и другое, когда ты сам себе говоришь: «Ты облажался, Барс. Ты виноват.»

Отец не облажался бы. Отец каждый день проверял каждый прилавок, каждый холодильник, каждую бумажку. А я бегал по стрелкам, решал тёрки, выбивал долги и не заметил, как мой рынок превратился в бомбу, которую рыжая баба с термометром разминировала за два часа.

Телефон зазвонил. Дядя Ашот. Старик никогда не звонил просто так. Если Ашот звонит, значит, дело.

— Барс, разговор есть.

— Слушаю, Дядя Ашот.

— Не по телефону. Приезжай ко мне. Домой. Сейчас.

— Что случилось?

— Приезжай. Сам увидишь.

Ашот жил на Старокубанской, в частном доме с виноградником и тутовым деревом во дворе. Я подъехал через двадцать минут. Старик сидел во дворе, на лавке, с чаем. Рядом стояла его жена, тётя Ануш, маленькая, тихая. Увидела меня, кивнула и ушла в дом.

— Садись, Барс.

Я сел. Ашот налил мне чай. Чёрный, крепкий, с чабрецом. Свой чай я пью только с чабрецом, и Ашот это помнит.

— Что случилось, Дядя Ашот?

— Гурам мне звонил. Сегодня. Утром.

— И?

— И говорил странные вещи. Мясо, мол, через новых поставщиков пойдёт. Когда рынок откроется. Новые контракты, новые цены, новые люди.

Я поставил стакан. Медленно, аккуратно, чтобы не разбить. Потому что руки вдруг захотели сжаться.

— Каких новых поставщиков? У нас одни и те же двадцать лет. Степаныч по мясу, Ахмедов по овощам, Рустамова по молочке. Какие новые?

— Вот и я уточнил. А он: «Дядя Ашот, время меняется. Надо идти в ногу. Новые контракты, на бумаге, как положено. Всё легально. Всё чисто.»

— На бумаге? Гурам мне ничего не говорил про новые контракты.

Ашот посмотрел на меня. Тяжело, из-под бровей. Как тогда, на рынке, когда вставил мне за бардак.

— Барс, я не буду тебе указывать. Ты хозяин, не я. Но я знал твоего отца сорок лет. И я скажу одно: Рубен никогда не узнавал о делах своего рынка от других людей. Он знал первым. Всегда.

Я сидел во дворе, пил чай и смотрел на виноградник. Листья начали желтеть, сентябрь, осень подкрадывается. Через забор лаяла собака. На улице проехал грузовик, загудел, пропал.

Гурам. Новые поставщики. Новые контракты. Без моего ведома.

Перстень крутился на пальце. Быстрее и быстрее.

— Спасибо, Дядя Ашот.

— Не за что. Чай допей.

Я допил. Встал. Пошёл к машине.

— Барс.

Я обернулся. Ашот стоял у лавки, маленький, с усами, прямой как столб.

— Не руби сплеча. Узнай сначала. Потом руби.

— А если узнаю и не понравится?

— Тогда руби точно. Как мясо. Один удар, чистый.

Я кивнул и сел в машину. Достал телефон. Набрал Гурама.

— Ахпер. Какие новые поставщики?

Пауза. Короткая, но я её услышал. Гурам никогда не делает пауз. Гурам всегда отвечает мгновенно, ровно, спокойно. А тут пауза.

— Барс, это рабочий вопрос. Пока рынок стоит, некоторые поставщики нервничают. Я прощупываю варианты. Запасные. На случай, если Степаныч или Ахмедов не дождутся.

— Прощупываешь без меня?

— Ты был занят. Инспекторша, убытки, Ваха. Я не хотел грузить.

— Гурам, ты меня не грузишь. Ты мне докладываешь. Разница.

— Понял, Барс. Доложу. Вечером, подробно. Идёт?

— Идёт. Вечером. В подвале. Со всеми бумагами. И, Гурам, если есть новые контракты, черновики, переписка, всё тащи. Я хочу видеть всё.

— Всё увидишь, Барс. Не переживай.

— Я не переживаю. Я уточняю.

— Понял.

Положил трубку. Завёл машину. Руки на руле, жвачка во рту, перстень на пальце.

Гурам. Двадцать лет. Ахпер. Брат. Друг. Самый близкий человек после матери.

И пауза. Маленькая. Короткая. Почти незаметная.

Почти.

Я выехал со Старокубанской и повернул к рынку. Солнце садилось, и город становился рыжим, как её волосы. Нет. Не думай. Не сейчас.

По дороге позвонил Нодик.

— Барс!! Тут Зара пришла!! Мама моя!! Притащила кастрюлю долмы и орёт, что я позорю семью!! И требует, чтобы я женился!! Барс, СПАСИ!!

— Нодик, женись. Мать права.

— БАРС!! НЕ ШУТИ!! ОНА СЕРЬЁЗНО!! ОНА С КАСТРЮЛЕЙ!! БОЛЬШОЙ КАСТРЮЛЕЙ!!

— Долму в подвал неси. Приеду, поем.

— А маму?!

— Маму тоже. Пусть накормит всех. Виталика, Руслана, всех. Людей кормить надо, даже когда рынок закрыт.

Я повесил трубку и поехал. По пустому городу, мимо закрытых ларьков и грязной парковки, к своему мёртвому рынку, где толстый Нодик прячется от матери с кастрюлей долмы, а в подвале на стене улыбается отец, который никогда не узнавал о делах своего рынка последним.

Перстень крутился. Жвачка потеряла вкус.