ГЛАВА 3. СЧИТАЙ

* * *

Четыре утра. Он завёл мотор, не включая фары, и Вольвочка выкатилась со стоянки в темноту, тихо, как сорокатонный призрак.

— Не включаешь свет?

— Не включаю.

— Почему?

— Потому что «Патриот» в пятидесяти метрах, и если увидят, что я тронулся, поедут следом.

— А так?

— А так, может, проспят. Дальнобои встают в пять-шесть. Четыре утра никто не ездит. Кроме тех, кому есть от кого уезжать.

Мы выехали на трассу. Он включил ближний свет и прибавил газ. М7, пустая, тёмная, как труба. Ни машин, ни фонарей. Только разметка в свете фар и столбы, столбы, столбы.

В зеркале чисто. Никакого «Патриота». Может, проспали. Может, потеряли.

Он молчал. Обещал ночью: «Ты мне расскажешь ВСЁ». Но не спрашивал. Ждал, пока сама. Как ждут дикое животное: не дёргаться, не шуметь, сидеть и ждать, пока подойдёт.

А я не подходила. Потому что рассказать означало втянуть его по-настоящему, а он уже по колено, и я не хотела, чтобы стало по горло.

Тысяча один. Тысяча два. Тысяча три.

* * *

Он не знал, что в кузове. Я знала.

Два года в «ТрансГрупп» научили меня читать накладные как книги. «Запчасти для спецтехники» на четырёх паллетах, маршрут Москва, Красноярск, получатель на складской базе. Я оформляла такие рейсы. Шесть раз. Каждый раз «запчасти», каждый раз одни и те же склады, каждый раз суммы в отчётах не совпадали с суммами в реальности.

Потому что «запчасти» это наличные. Пятитысячные купюры, упакованные в вакуум, разложенные между настоящими деталями. Для веса. Для маскировки. Двести, может, двести пятьдесят миллионов. Из Москвы в регион, где их вложат в строительные фирмы и отмоют.

И я сидела рядом с человеком, который вёз это, и молчала.

— Есть хочешь?

Его голос вытащил меня из цифр.

— Нет.

— Врёшь. Ты вчера три дня не ела. Организм за одну ночь не наедается.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я дальнобойщик. Мы жрём три раза в день, как часы, и если один раз пропустить, весь день как дерьмо. А ты три дня пропустила.

— Два.

— Два, три. Бутерброд. На полке. Бери.

Я взяла. Хлеб, колбаса, масло. Бутерброд дальнобойщика: толстый, некрасивый, сытный. Откусила. Прожевала.

— Спасибо.

— Не за что.

— Ты всё время говоришь «не за что».

— А ты всё время говоришь «спасибо». У нас диалог зациклился.

— Ладно. Не буду.

— Нет, будь. Мне... привычка нужна. Двенадцать лет в кабине один. Забываешь, как это, когда кто-то «спасибо» говорит.

Я доела бутерброд и смотрела на дорогу. Мартовский рассвет полз по горизонту, грязно-розовый, некрасивый, но от него стало светлее, а от света стало легче.

* * *

Указатель: «Казань — 80 км». Объездная. И тут я увидела то, от чего перестала жевать.

Пост ДПС. Будка, полосатая палка, два инспектора в жёлтых жилетах. Один из них поднял жезл.

— Витя.

— Вижу. Тихо. Сиди. Молчи.

Он сбросил скорость и плавно остановился у будки. Опустил стекло. Холодный воздух влетел в кабину.

Инспектор подошёл. Лицо равнодушное, веки тяжёлые, утренняя смена.

— Документы, пожалуйста.

Витя протянул. Права, накладные, путевой лист. Инспектор взял, полистал. Потом наклонился и заглянул в кабину. На меня.

— Пассажирка?

Пауза. Короткая, в полсекунды, но мне хватило, чтобы пересчитать от тысячи шестнадцати до тысячи двадцати.

— Жена, — Витя. Спокойно, ровно, как будто каждый рейс ездит с женой.

Инспектор перевёл взгляд с меня на него. С него на меня. Борода до груди, камуфляжная куртка. Я, в серой куртке из магазина, с тёмными кругами под глазами и следом от синяка на скуле, который из фиолетового стал жёлтым.

— Жена?

— Жена. Со мной до Красноярска. Соскучилась.

Я кивнула. Нашла в себе силы улыбнуться, коротко, одним ртом.

Инспектор ещё раз глянул на документы. На номера фуры. На пломбу прицепа.

— Груз?

— Запчасти. Для спецтехники.

— Проверять будем?

— Пломба заказчика. Если вскроете, они предъяву выставят.

Инспектор помолчал. Посмотрел на часы. Шесть утра, до конца смены два часа, в будке тепло, а на улице минус десять. Ломать пломбу, лезть в кузов, составлять акт...

— Проезжайте.

— Спасибо.

Стекло вверх. Газ. Фура тронулась. Пост остался позади.

Воздух вышел из меня рывком, через зубы, и руки на рюкзаке разжались впервые за пять минут.

— Жена?

— Первое, что в голову пришло.

— Могло быть хуже.

— Что, например? Любовница?

— Сестра. Сестёр проверяют. Жён нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что на трассе все знают. У половины дальнобоев «жёны» в кабинах, и ни одна из них не жена.

— А у тебя?

— А у меня двенадцать лет никого. Вольвочка не считается.

Я повернула голову, и тут увидела: он улыбался. Борода раздвинулась, зубы ровные, белые, и ямочка на левой щеке, только на левой, глубокая, как будто кто-то ткнул пальцем в глину и оставил.

Я отвернулась. Быстро. Потому что от этой ямочки считать не хотелось, а мне нужно было считать.

Тысяча тридцать четыре. Тысяча тридцать пять.

* * *

Стоянка под Казанью. «У Михалыча — 2», с вывеской, на которой нарисован мужик в поварском колпаке. Витя заглушил мотор.

— Сиди. Я быстро.

— Опять?

— Не в кафе. В магазин.

— Какой магазин?

— Увидишь.

Он вылез и ушёл к придорожному ларьку. Десять минут. Вернулся с пакетом.

— Вот. Переоденься.

Из пакета он достал куртку. Женскую, серую, обычную, без опознавательных знаков. Шапку вязаную, тёмную. Носки тёплые. И ещё пакет, маленький, с чем-то, что он положил молча на сиденье и отвернулся.

Бельё. Женское бельё. Размер не мой, но близко.

— Ты... купил мне бельё?

— В ларьке было. Три размера. Взял средний. Если не подойдёт, верну.

— Ты купил мне бельё в придорожном ларьке.

— А где мне его покупать?! В бутике?! Мы на М7, тут бутиков нет!

— Я не жалуюсь!

— А звучишь так, как будто жалуешься!

— Я... спасибо. Просто никто. Никогда. Мне. Не покупал. Бельё. В придорожном ларьке.

— Ну и слава богу. Значит, я первый. Переодевайся. Я выйду.

Он вылез из кабины и встал у колеса, спиной к двери. Закурил. Я видела через стекло, как дым поднимается над его бородой.

Переодеваться в кабине фуры, когда за стенкой стоит мужик, которого знаешь два дня, это особый вид интимности. Не сексуальной. Человеческой. Я сняла старую куртку, чёрную, чужую. Из подкладки вытащила флешку, переложила в карман джинсов. Глубокий, внутренний. Он не видел. Или видел и промолчал.

Надела новую куртку. Тёплую. Пахнет магазином, пластиком, ценником. Не страхом. Не чужим потом. Магазином.

Постучала в стекло. Он обернулся.

— Нормально?

— Нормально.

— Старую выбрось.

— Уже.

Он забрался обратно, и я уловила запах его сигареты, табачный, горький, и почему-то от этого запаха стало... нет. Не стало. Просто запах.

— Витя.

— Что?

— Ты потратил на меня деньги. Куртка, бельё, носки, бутерброды, борщ. Сколько?

— Не считай.

— Я бухгалтер. Я всегда считаю.

— Тогда считай это инвестицией. Если доедем живыми, вернёшь.

— А если не доедем?

— Тогда мне пофиг на деньги.

* * *

Он включил газовую плитку, одноконфорочную, привинченную к полу под спальным местом, и поставил кастрюльку с водой.

— Пельмени. Из пакета. Единственное, что умею готовить. Ну и «Доширак», но «Доширак» это не еда.

— А пельмени из пакета это еда?

— На трассе всё еда. Хлеб еда, колбаса еда, пельмени еда. Только кефир не еда. Кефир это наказание.

— Ты не любишь кефир?

— Я его ненавижу. В колонии давали. Каждый день. Полтора года кефира. С тех пор не могу.

— Ты мне мало про колонию говорил.

— Нечего говорить. Полтора года. Общий режим. Контрабанда. Молодой был, тупой, залетел на границе с «левым» алкоголем. Вышел. Больше не возил «левак».

Пауза. Вода закипела. Он высыпал пельмени.

— До этого рейса.

— Этот рейс не «левак».

— Этот рейс хуже «левака». Я это уже знаю. Ты не говоришь, но я знаю.

Я молчала. Пельмени варились, кастрюлька булькала, пар поднимался к потолку кабины, и в этом паре, в тесноте, в запахе теста и мяса, стало почти уютно. Почти.

— Я расскажу. Не всё. Кусками.

Он не повернул головы. Мешал пельмени вилкой. Ждал.

— Я работала в конторе. В Москве. Бухгалтерия. Нормальная работа, зарплата, налоги, отчёты. Два года. А потом увидела то, что не должна была.

— Что увидела?

— Вторые книги. Настоящие. Суммы, которые не совпадали с тем, что я вела. Маршруты, которых не существовало. Грузы, которых не было.

— Обнал?

— Обнал. Легализация. Ебучие суммы. Огромные.

— И ты?

— Я скопировала. На флешку.

— Это я знаю. Зачем?

— Потому что думала, что это правильно. Потому что два года смотрела, как деньги текут мимо закона, и не могла больше молчать.

— Могла бы просто уволиться.

— Могла. Но тогда ничего бы не изменилось. Они бы нашли другого бухгалтера, и всё бы продолжалось.

— А сейчас?

— А сейчас у меня флешка, за мной гонятся два ебанутых мудака, и я сижу в фуре с пельменями из пакета, и ничего не изменилось тоже. Только мне хуже.

— Зато пельмени горячие.

Он снял кастрюльку с плитки и поставил между нами. Две вилки, одна кастрюлька. Мы ели из одной посуды, как... я не знаю, как кто. Как люди, которым больше не из чего есть.

— Они узнали. Про флешку. Через две недели. Пришли. Двое.

— Ринат и второй?

— Нет. Другие. Те, кто приходит первыми. Тихие. В костюмах. Забрали ноутбук, телефон.

— И ударили.

— И ударили. Один раз по лицу, один по рёбрам. Несильно. Не чтобы покалечить. Чтобы я... чтобы мне стало ясно, что будет, если не отдам флешку.

— Флешку не нашли.

— Я успела зашить её в подкладку куртки. Той, старой, чёрной.

— А потом?

— А потом сбежала. Ночью. Через забор, поэтому шрам на ладони. Без денег, карту заблокировали. Без телефона, разбили. Электричками, автостопом, пешком.

— Две недели.

— Две недели.

Пельмени кончились. Я отложила вилку. Он тоже.

— Менты? Почему не в полицию?

— Потому что Каримов покупает ментов. Любых. За такие деньги покупают всех.

— Не всех. Но многих.

— Достаточно. Достаточно, чтобы я боялась.

— А ФСБ?

— Без связей не дойдёшь. Я бухгалтер из Подольска, не жена депутата. Кто меня будет слушать?

Он замолчал. Вымыл кастрюльку водой из бутылки, вытер тряпкой, убрал. Потом сел за руль.

— Ладно. Едем.

— Ты злишься?

— Нет.

— Врёшь.

— Не злюсь. Думаю.

— О чём?

— О том, что мой отец двадцать лет возил легальные грузы за копейки. Платил налоги. Ни разу никого не кинул. И умер за рулём, потому что заснул от усталости. А Каримов возит двести миллионов наличкой и платит миллион двести за молчание.

— Двести миллионов?

— Ты же бухгалтер. Ты знаешь, сколько.

Молчу. Знаю. Знаю, что четыре паллета «запчастей» это двести, может двести пятьдесят миллионов наличными. Знаю, потому что оформляла такие рейсы шесть раз. Знаю, потому что считала суммы и маршруты. Знаю, и молчу, потому что если скажу «да, я знаю, сколько у тебя в кузове», он остановит фуру и выйдет, и будет стоять на обочине и смотреть в небо, как, наверное, стоял его отец перед последним рейсом.

— Не знаю точно. Примерно.

— «Примерно» это сколько?

— Много.

— Ладно. «Много». Едем.

* * *

Трасса после Казани. Другая земля: леса гуще, деревни реже, снег глубже. Татарстан остался позади, впереди Башкирия и долгий перегон до Челябинска.

— Витя.

— Что?

— Ты когда последний раз нормально спал?

— Позавчера. На стоянке «Сказка». До того как ты залезла.

— Тебе нужно поспать.

— На ходу не сплю.

— Остановись. На пару часов. Я посторожу.

— Ты посторожишь?! От кого?! Ринат сто десять кило, борец! Ты посторожишь?!

— Я разбужу тебя, если увижу «Патриот». Это лучше, чем ничего.

— Это хуже, чем ничего, потому что если ты увидишь «Патриот», значит, они уже рядом, и два часа сна мне не помогут.

— Тогда хотя бы час.

— Нет.

— Витя. Ты двое суток не спал. Ты уснёшь за рулём, как твой отец.

Тишина. Тяжёлая, каменная. Я ляпнула это и пожалела. Но он не обиделся. Он стиснул руль, помолчал и свернул на обочину.

— Час. Ровно. Если увидишь что-нибудь, буди. Если услышишь что-нибудь, буди. Если ничего не увидишь и не услышишь, через час буди.

— Ладно.

— Вот нож. На всякий случай.

— Я не умею...

— Держи остриём вперёд. Если кто-то лезет в кабину, бей вниз, в руку. Не в лицо, не в грудь. В руку. Руку он отдёрнет. Это даст тебе три секунды, чтобы заорать.

— Ты это серьёзно?

— Я всегда серьёзно.

Он перелез на спальное место и лёг, свернувшись, как ложился, наверное, двадцать лет: на бок, колени подтянуты, руки скрещены. Большой мужик на маленьком матрасе, борода свесилась с края. Через минуту дыхание выровнялось.

Уснул. Мгновенно. Как человек, который умеет спать где угодно и когда угодно, потому что трасса научила: спи, когда можешь, потому что потом будет некогда.

Я сидела с ножом на коленях и смотрела на трассу. Машины проезжали мимо. Легковушки, грузовики, автобусы. Ни одного чёрного «Патриота».

Сорок минут. Час. Я не будила. Он спал тихо, без храпа, только дыхание, ровное и глубокое, и от этого дыхания в кабине было... не знаю. Не страшно. Впервые за две недели не страшно. Потому что рядом спал человек, который дал мне нож и попросил бить в руку.

Тысяча сто. Тысяча сто один.

Нет. Не считаю. Не хочу. Не надо.

Через полтора часа он проснулся сам. Рывком, как и засыпал.

— Сколько?

— Полтора часа.

— Я говорил час.

— Ты говорил час. Я решила, что полтора лучше.

— Ты решила.

— Да.

— Без моего разрешения.

— Без.

Он сел. Потёр лицо ладонями. Посмотрел на нож на моих коленях.

— Никто не приходил?

— Нет. Ни одного «Патриота». Ни одного квадратного мужика.

— Хорошо. Дай нож. И ёбаный термос, чай хочу.

Я отдала. Он убрал в ножны и полез за руль.

— Спасибо.

Я улыбнулась. Впервые за две недели. Маленькая улыбка, одним ртом, но настоящая.

— Не за что.

* * *

Ночь. Трасса М7 после Казани. Темнота, фонари, разметка. Он за рулём, я рядом. Между нами полупустая кастрюлька с остатками чая и бутерброды в пакете.

Рация затрещала.

— Борода, Борода, приём. Это Дизель. Петрович.

— Слышу, Дизель.

— Борода, за тобой «Патриот». Чёрный. Я за тобой в двух плечах. Вижу его. Он за тобой. Уже третий пост.

Я перестала дышать.

— Вижу. Знаю.

— Борода, откуда он взялся?! Ты же его утром стряхнул!

— Значит, не стряхнул. Значит, они знают маршрут. Или ждали на трассе. Или навели.

— Борода, может, ГАИ вызвать?

— Нет. Нахер ГАИ.

— Борода. Ты в порядке?

Пауза. Длинная. Я считала. Тысяча двести один. Тысяча двести два.

— В порядке, Дизель. Спасибо.

— Борода. Я рядом. Если что, вызывай. Я старый, но фура у меня тяжёлая.

— Спасибо, Дизель.

Рация замолчала. Он смотрел в зеркало. Я тоже. Где-то там, в темноте, за тремя-четырьмя машинами, шёл чёрный «Патриот».

— Нашли.

— Нашли.

— Как?

— Маршрут. Они знают, что я еду в Красноярск. Маршрут один: М7 до Казани, потом М5 на Челябинск. Не нужно следить. Нужно просто ждать на трассе и смотреть номера.

— И что теперь?

— Теперь еду дальше. Быстрее. И думаю.

— О чём?

— О том, что мне нужен ёбаный план. Потому что до Красноярска ещё три тысячи километров, и я не могу три тысячи километров вилять по промзонам и терять зеркала.

— У меня есть план.

— Какой?

— Флешка. Ментам. Которые не Каримовы.

— Где такие менты?

— Везде. Нужно найти правильного.

— Правильного мента?! На М7?! Ночью?!

— Не ночью. Не на М7. Петрович говорил. Мент на Казани. Крылов. Транспортная полиция. Жёсткий, всех ловит.

— Ты слышала?

— У меня хороший слух. Бухгалтерский.

— Бухгалтерский слух?

— Мы слышим цифры. И имена. Крылов. Транспортная полиция. Если он жёсткий и ловит всех, значит, не продажный. Продажные не ловят, они отворачиваются.

Он молчал. Долго. Фура гудела. «Патриот» где-то сзади.

— Может быть. Но не сейчас. Сейчас едем. До Челябинска. Там посмотрим.

— Витя.

— Что?

— Я знаю, что в кузове.

Молчание. Руль. Дорога. Фонари.

— Знаю, что «запчасти» это не запчасти. Знаю, что четыре паллета это наличные. Знаю, потому что оформляла такие рейсы. Шесть раз. Для Каримова.

Молчание. Он не повернул головы. Не ударил по рулю. Не выругался. Просто ехал, и молчал, и в этом молчании было что-то страшнее крика.

— Сколько?

— Двести. Может, двести пятьдесят. Миллионов.

— Миллионов.

— Да.

— И ты молчала. Два дня.

— Потому что если бы ты узнал, ты бы остановился.

— И что?

— И бросил бы фуру. И потерял бы всё.

— Я уже потерял зеркало и нервы. Чего мне ещё терять?

— Машину квартиру.

Он дёрнулся. Как от удара.

— Не лезь в это.

— Я уже в этом. Мы оба в этом. Двести миллионов в кузове, флешка в моём кармане, «Патриот» за спиной. Ты можешь злиться на меня. Но мы в одной фуре.

Он промолчал. Ехал. Километры падали. «Патриот» висел в темноте.

Потом, тихо, так тихо, что я еле расслышала:

— Ну, Вольвочка. Вляпались мы. По самые оси, сука.

* * *