ГЛАВА 1. ПАССАЖИРКА

* * *

Я проснулась от того, что кто-то дёрнул занавеску, и сделала единственное, что умела делать последние две недели: укусила. Зубами, до упора, не думая. Потому что кулаков нет, оружия нет. Зубы есть.

Он заорал. Здоровый мужик с бородой до груди, с ножом в руке, заорал так, что я вжалась в стенку и обхватила рюкзак, потому что в рюкзаке всё, что осталось от моей жизни.

— Какого хрена ты в моей фуре?!

Горло сухое, голоса нет. Два дня без воды, если не считать снег на обочине.

— Кто ты?! Откуда?! КАК ты сюда залезла?!

— Пожалуйста. Не выгоняй. Мне некуда.

Он стоял надо мной, согнувшись под низким потолком, и кровь капала с предплечья, моя работа. Нож блестел зеленоватым светом от панели.

— Откуда синяки?

— Не могу.

— Менты за тобой?

— Нет.

— Муж?

— Нет.

— Кто?

— Не могу сказать.

— Что значит «не могу»?! Ты в моей фуре, ночью, с синяками, и «не могу»?!

— Если расскажу, тебе тоже станет опасно.

— Мне уже опасно! У меня в кабине баба, которая кусается!

Он убрал нож в ножны. Одним движением перестал быть опасным и стал просто усталым мужиком с прокусанной рукой.

Потом посмотрел на панель. На фотографию. Девочка лет восьми, два хвостика, молочные зубы. Его дочь. Я увидела, как изменился его лоб. Морщины на переносице расправились и собрались по-другому. Он смотрел на дочь и думал обо мне.

— Ладно. Сиди. До следующей стоянки. Потом выходишь.

— Ладно.

— Как зовут?

— Не важно.

— Мне как-то тебя звать.

— Никак.

— «Никак». Замечательное имя. Мать с фантазией была.

Он полез в кресло. Завёл мотор. Фура вздрогнула и загудела, и от этого гула стало легче, потому что движение значит «подальше от Москвы», а подальше от Москвы значит «может быть, выживу».

— Вот одеяло. Вот термос. Чай. Пей. И больше не кусайся, рука болит.

Он поставил передо мной крышку, полную горячего чая. Аккуратно. Не приближаясь. Как ставят миску бродячей собаке.

Я подождала, пока отвернётся, и взяла. Горячий, сладкий, с привкусом железа от старого термоса. Самый лучший чай в моей жизни. Потому что тёплый. Потому что дали, а не отняли.

Семьсот четырнадцать. Семьсот пятнадцать.

Мама говорила: «Когда страшно, считай. Страх не умеет считать.» Я считала два года в кабинете «ТрансГрупп». Считала две недели, пока бежала. Считала сейчас, в чужой фуре, с чужим одеялом.

* * *

Он ехал молча, по ночной трассе, и рация иногда хрипела чьими-то голосами. Потом звонил кому-то. Кастрюле. Я слышала обрывки. «Каримов». «ТрансГрупп».

При слове «ТрансГрупп» я перестала считать.

— Ты знаешь «ТрансГрупп»?

— Нет.

Первый раз за ночь я соврала. И он это услышал. Дальнобойщики двадцать лет слушают рацию, моторы и людей. Враньё они чуют лучше любого следователя. Но не стал давить. И за это я была ему... нет. Не благодарна. Просто «можно дышать дальше».

* * *

Рассвет. Серый, грязный, мартовский.

— Ты всю ночь не спал.

Он дёрнулся.

— Привычка.

— Тебе надо остановиться.

— Мне много чего надо. Список длинный.

— Если уснёшь за рулём, мы оба умрём. Это первый пункт.

— Через двадцать километров стоянка. «У Тамары».

— Я не могу в кафе.

— Почему?

— Меня ищут.

— Кто ищет?

— Не могу.

— Опять?! Ты можешь хоть что-нибудь?!

— Могу молчать. И кусаться. Больше ничего.

— Ладно. Сиди в кабине. Не высовывайся. Шторки задёрни.

— Ладно.

— Тебе что?

— Что?

— Жрать. Тебе. Что. Принести.

Два дня назад я ела половину батона, который нашла в мусорке на станции Петушки, и с тех пор ничего. От слова «жрать» живот скрутило так, что я согнулась.

— Всё равно. Что угодно.

Он вылез и ушёл к кафе. Тяжело, вразвалку.

Я осталась одна. Задёрнула шторки. Сунула руку в карман джинсов. Флешка на месте. Маленькая, чёрная, тридцать два гигабайта. Вся бухгалтерия Каримова. Суммы, маршруты, грузы, обнал. Всё, что нужно, чтобы посадить его на пятнадцать лет. Я скопировала это два месяца назад, потому что не могла больше смотреть, как цифры в таблицах врут. Каримов узнал. Пришли двое. Забрали ноутбук, телефон. Ударили. Флешку не нашли.

И я побежала. Без денег, без плана, без ничего. Залезла в эту фуру ночью, на стоянке «Сказка», потому что дверь была открыта и внутри было тепло.

Дверь хлопнула. Он залез с пакетом. Запах ударил: горячее, мясное.

— Борщ. Пельмени. Хлеб. Вода.

Он поставил пакет на сиденье и отвернулся к окну. Просто отвернулся. Не смотрел, как я хватала пельмени руками, потому что вилку выронила, как обжигалась и глотала, почти не жуя.

Дальнобойщик. Борода. Нож на поясе. А отвернулся, чтобы мне не было стыдно жрать как собака.

Доела. Борщ выпила из контейнера, через край.

— Спасибо.

— Давно не ела?

— Два дня.

— Два?!

— Может, три. Не помню.

— Как «не помню»?! Ты считаешь вслух всё подряд, а дни не помнишь?!

— Считаю не дни. Считаю числа. Это другое.

— Зачем?

— Мама научила. Когда страшно, считай.

— Помогает?

— Нет. Но занимает голову.

— Я тоже. Только не считаю. Я с фурой разговариваю.

— С фурой?

— С Вольвочкой. «Ну, старая, поехали. Ну, старая, терпи.» Двенадцать лет.

— И она отвечает?

— Нет. Но и не кусается.

Его рука на руле, с пластырем. Мой укус.

— Прости. За руку.

— Ничего. У меня нос сломан, шрам на предплечье и палец кривой. Укус в коллекцию.

— Палец кривой?

Он поднял правую руку и показал мизинец, загнутый вбок.

— Сломал на погрузке. Не лечил.

— Почему?

— Для этого надо в больницу, а у меня рейс. Сросся криво. Работает.

— У меня тоже. Вот.

Я протянула правую ладонь. Поперёк, от основания большого пальца до запястья, розовый шрам.

— Забор. Две недели назад.

Он поднял левую руку. На предплечье, белый, старый.

— Цепь. Двадцать лет.

Два шрама. Два человека. Он опустил руку на руль и завёл мотор.

— Ладно. Поехали.

— Куда мы едем?

— Красноярск.

— Красноярск?! Это же...

— Четыре тысячи. Да. Четыре-пять дней. Если без приключений.

— А если с приключениями?

— Тогда дольше. Или короче. Зависит от приключений.

Я уставилась на него. Четыре тысячи километров. Пять дней. В тесной кабине с мужиком, которого я знаю несколько часов.

— Ты серьёзно довезёшь меня до Красноярска?

— Я серьёзно довезу груз до Красноярска. А ты рядом сидишь. Разница.

— Какая?

— Такая, что груз мне оплатили. А тебя нет.

— Я могу заплатить. Потом. Когда...

— Не надо. Не в деньгах дело.

— А в чём?

Он промолчал. Мотор гудел. Километры падали на счётчик. Потом, тихо:

— В том, что у меня дочь. Шестнадцать. И я не хочу, чтобы она когда-нибудь оказалась с синяками в чужой фуре, а мужик за рулём выкинул её на обочину.

Восемьсот семьдесят. Быстро. Восемьсот семьдесят один.

— Как её зовут?

— Маша.

— Красивое имя.

— Красивая девочка. Вся в мать. К счастью.

— А в тебя что?

— Характер. К несчастью.

— Упрямый?

— Хуже. Молчаливый. Она мне пишет «ок» вместо «папочка, я скучаю». И я знаю, что это от меня. Потому что я тоже говорю «ладно» вместо того, что на самом деле хочу сказать.

— А что ты хочешь сказать?

— Что скучаю. Что хочу видеть её каждый день. Что хочу быть нормальным отцом, который водит на каток и проверяет уроки, а не бородатым мужиком, который появляется раз в месяц с подарком из придорожного магазина.

Он замолчал резко, как будто сболтнул лишнего. Потёр переносицу.

— Ладно. Забудь. Я обычно столько не говорю.

— А сколько обычно?

— «Ладно», «поехали», «чай будешь?» Всё. Набор.

— Небогатый.

— Для трассы хватает.

Я закуталась в одеяло и смотрела на него сбоку. Профиль: лоб с залысинами, нос картошкой, борода, которую он стрижёт сам, криво, это видно. Руки на руле огромные, с мозолями и кривым мизинцем. И фотография Маши на панели, молочные зубы.

— Витя?

— Что?

— Ты же Витя? На рации тебя Борода зовут, а по-настоящему?

— Витя. Виктор Сергеевич Кузнецов. Тридцать девять лет. Дальнобойщик. Одна ходка. Разведён. Должен за ремонт. Ещё вопросы?

— Одна ходка?

— Контрабанда. «Левый» алкоголь. Молодой был, тупой. Полтора года. Общий режим. Давно.

— И ты вернулся за руль?

— А куда ещё? Руль единственное, что я умею крутить. Баранку и жизнь. Оба криво.

— Ты не криво крутишь.

— Ты меня знаешь четыре часа.

— Иногда четырёх часов хватает.

Он промолчал. Но по-другому, не как раньше, когда молчание шло от усталости, а как у человека, которого зацепило.

Телефон на панели зазвонил. Он глянул на экран и поморщился.

— Кастрюля. Опять.

— Не бери.

— Если не возьму, он всех дальнобоев на трассе обзвонит. Я его знаю.

Нажал «ответить».

— Кастрюля, чего?

— Борода!! Ты живой?! Ты где?! Я тебе двенадцать раз звонил!!

— Восемь. Я считал.

— Борода, слушай, мне тут... мне позвонили. После нашего разговора. Из «ТрансГрупп». Спрашивали, выехал ли ты. Всё ли в порядке. Нормальные вопросы, рабочие, но...

— Но?

— Но голос у мужика был такой, знаешь... спокойный. Слишком спокойный. Я от спокойных голосов потею.

— Ты от всего потеешь.

— Борода, не смешно! Мужик спрашивал, один ли ты едешь. Конкретно так. «Один ли водитель? Нет ли пассажиров?»

Я замерла. Он покосился на меня.

— И что ты ему?

— Что один! Что ты всегда один! Что ты с фурой разговариваешь, а не с людьми!

— Молодец.

— Борода, что происходит?! Ты мне скажешь или нет?!

— Кастрюля. Ничего не происходит. Я еду. Груз на месте. Пломба целая. Всё.

— Борода...

— Всё. Не звони. Я перезвоню, когда доеду.

Он бросил телефон на панель. Помолчал. Потом:

— Каримов знает, что ты можешь быть в фуре. Не конкретно в моей. Но в какой-то. Ищет.

— Я слышала.

— Значит, на стоянках не высовываться. Вообще. Ни на шаг.

— Я и так не высовываюсь.

— И правильно. Потому что если Ринат тебя увидит, мне одним укусом не отделаться.

* * *

Рация ожила:

— Борода, это Клаксон! Как дела, старый?

— Нормально. Еду.

— Борода, Кастрюля опять звонил. Тебя ищет. Нервный весь, голос трясётся.

— Ничего. Он всегда нервный.

— Ты ему чего натворил?

— Ничего. Вопросы задавал, а Кастрюле от вопросов плохо.

— Ну ладно, удачи!

— И тебе, Клаксон.

Он выключил рацию.

— Кастрюля это кто?

— Диспетчер. Нашёл мне этот рейс. И нервничает, потому что я узнал, кто заказчик.

— Каримов.

Имя вылетело раньше, чем я успела подумать. Как пуля, которую не вернуть.

Он повернул голову. Медленно.

— Откуда ты знаешь это имя?

Молчу. Восемьсот тридцать. Восемьсот тридцать один.

— Ночью ты говорила «нет». Что не знаешь «ТрансГрупп». А теперь называешь фамилию. Как так?

— Я работала в «ТрансГрупп». Бухгалтером. Два года. Увидела то, что не должна была. Сбежала. Меня ищут.

— Каримов?

— Каримов.

— И ты залезла в фуру, которая везёт его груз. Случайно?

— Я не знала, что эта фура от него. Залезла в первую с открытой дверью. Тепло. Всё.

— Из двадцати фур на стоянке ты залезла в ту, которая от человека, от которого бежишь?

— Да.

— Ты понимаешь, как это звучит?

— Звучит как вранье. Но это правда.

— Что ты увидела? В «ТрансГрупп»?

— Вторую бухгалтерию. Настоящую. Суммы, маршруты, грузы. Обнал. Всё.

— И что сделала?

— Скопировала. На флешку.

— И где флешка?

Молчу. Восемьсот пятьдесят один.

— Где флешка?! Ты таскаешь с собой компромат на мужика, от которого бежишь?!

— А куда его деть?! Выбросить?! Это единственное, что меня защищает! Если со мной что-то случится, а флешка всплывёт, Каримов сядет на пятнадцать лет!

Он ударил ладонью по рулю. Тяжело.

— Блядь.

— Да.

— Ты сидишь в моей кабине. С компроматом на мужика, который заказал мой рейс. И он послал за тобой людей. И я везу его груз, который, скорее всего, тоже не запчасти. Правильно?

— Правильно.

— БЛЯДЬ!!

Он ударил снова. Фура вильнула, и он выровнял.

— Не бей по рулю! Перевернёмся!

— Не перевернёмся! Она сорок тонн!

— А от двух ударов?!

Под бородой дёрнулся угол рта. Не улыбка, но и не ярость.

— Ладно. Не буду. Но ты расскажешь всё. Не сейчас, но расскажешь. Я вляпался из-за тебя.

— Ты вляпался из-за миллиона двести. Не из-за меня.

В его зрачках мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно. Из-за миллиона двести. Но ты не помогаешь.

— Я не просила помогать.

— Ты попросила «не выгоняй». Это то же самое.

Я замолчала. Потому что он был прав.

— Я могу выйти. На следующей стоянке. Ты меня не знаешь, я тебя не знаю.

— А ты? Без денег, без телефона, с флешкой и синяками? СПРАВИШЬСЯ?!

— Я две недели справлялась.

— Две недели ты бежала и жрала из помоек! Это не «справлялась»! Это «выживала»!

Молчу. Слышать это было больнее, чем синяк на скуле.

— Сиди. Никуда не выходишь.

— Как ты собираешься...

— Не знаю! Пока не знаю! Но не выкину тебя на трассу с двумя мудаками за спиной!

— Откуда ты знаешь, что их двое?

— Не знаю. Сколько?

— Двое. Ринат, бывший борец, квадратный. Серёга, худой, нервный. С битой ходит.

— С битой. Прекрасно. Баба с компроматом и два мудака с битой. Всё, чего не хватало.

— Тебе не обязательно...

— Обязательно. Потому что одно правило я запомнил: баб не бьют. Даже если они кусаются.

Горло перехватило от чего-то тёплого и колючего, и я стала считать. Быстрее. Восемьсот девяносто. Восемьсот девяносто один.

* * *

Мы ехали. Он молчал. Я молчала. За окном тянулись деревья, заправки, вывески.

— Ты когда последний раз звонила домой?

— Две недели назад. Перед тем как... перед всем.

— Мать?

— Мать. Отца нет. Давно.

— У меня тоже. Давно. За рулём заснул. Фура в кювет.

— Дальнобойщик?

— Дальнобойщик.

— И ты пошёл по его стопам.

— Потому что больше ничего не умею.

— Ты много чего умеешь. Ты мне пельмени принёс и отвернулся.

— Это не «умею». Это нормально.

— Нет. Это редко.

Он промолчал. И от этого молчания стало теплее, чем от печки.

— Мать, наверное, с ума сходит.

— Наверное.

— Ей позвонить надо.

— Не могу. Телефон разбит. И если позвоню с чужого, Каримов вычислит номер.

— Откуда?

— У него есть люди в операторах. Я видела платёжки. Он платит за доступ к биллингу. Если мамин номер засветится во входящих с любого нового номера, они вычислят, откуда звонок, за десять минут.

— Хуйня какая. Как в кино.

— Кино от жизни отличается тем, что в кино есть титры и можно выйти.

— А в жизни?

— А в жизни едешь в фуре и считаешь до тысячи.

Рация:

— Борода, это Дизель. Ты на связи?

— На связи.

— Борода, тут мужик на стоянке за Нижним. Крепкий, квадратный. Ходит с фоткой твоей фуры. По стоянкам. Спрашивает, видел ли кто.

Я замерла.

— Фотку?

— Фотку. Твоя Вольвочка, номера, всё. Я говорю, не видел. Но, Борода, если он ходит по стоянкам, это нехорошо.

— Ринат, — я тихо.

Он кивнул.

— Спасибо, Дизель.

— Борода, может, ГАИ вызвать?

— Нет. Не надо ГАИ.

— Борода. Ты в порядке?

— В порядке, Дизель. Спасибо.

Он положил рацию.

— Квадратный мужик. С фоткой. Это Ринат?

— Ринат.

— Значит, знают, на какой я фуре.

— Значит, знают.

— Значит, Каримов знает, что ты у меня.

— Не обязательно. Они ищут меня по всем фурам. Я залезла ночью, могла в любую. Они проверяют.

— Все фуры на трассе?!

— Каримов платит хорошо. И у него длинные руки.

— Длиннее моей фуры?

— Длиннее.

— Блядь.

Мы ехали. Рация молчала. Он молчал. А я считала. Девятьсот один. Девятьсот два.

Потом рация снова:

— Борода, Борода, это Фреон. За тобой «Патриот», чёрный. В ста метрах. Без габаритов.

— Вижу, Фреон. Спасибо.

— Мне рядом пойти?

— Не надо. Не впутывайся.

— Борода...

— Фреон. Спасибо. Справлюсь.

Он выключил рацию. В зеркале, чёрный силуэт. Сто метров. Без огней.

— Та машина. За нами.

— Вижу.

— Ринат?

— Скорее всего.

Он сжал руль обеими руками и прибавил газ. Фура загудела, набирая скорость.

Девятьсот три. Девятьсот четыре.

«Патриот» тоже прибавил.

* * *