ПРОЛОГ. РЕЙС

* * *

Телефон зазвонил в половине первого ночи, и я снял трубку, хотя знал, что ничего хорошего в половине первого не звонят.

— Борода! — Кастрюля орал так, что динамик захрипел. — Борода, ара, слушай!

— Не ори. Я не глухой.

— Борода, груз загрузили! Четыре паллета! Пломба на месте, накладные в бардачке, всё чисто, всё ровно!

— Кастрюля, я третий раз спрашиваю. Что в грузе?

— Запчасти! Для спецтехники!

— Какой спецтехники?

Пауза. Кастрюля причмокнул, и я услышал, как он дышит в трубку, подбирая слова. Когда Кастрюля подбирает слова, значит, врёт. Когда не подбирает, тоже врёт, но хотя бы быстро.

— Борода, ну какая тебе разница, какой?! Тебе миллион двести наличкой в руки по приезде! МИЛЛИОН ДВЕСТИ! Ты за весь прошлый год столько не поднял!

— Не поднял. И что?

— И то! Довёз, получил, все счастливы! Не ломай мне мозг, Борода!

— Кастрюля. Если я доеду до Красноярска и окажется, что в паллетах дурь, или стволы, или ещё какая хуйня, за которую дают десятку, я тебя найду. Ты понимаешь?

— Борода! Мамой клянусь!

— У тебя нет мамы. Ты сирота.

— Ну... образно! Образно клянусь! Борода, я тебя когда подставлял?! Назови! Ну?! Назови хоть один раз!

Ни разу. В этом и проблема. Кастрюля ни разу за пятнадцать лет меня не подставил, и поэтому я ему верил, хотя верить Кастрюле было всё равно что верить прогнозу погоды на август.

— Ладно. Маршрут?

— Москва, Красноярск, четыре тысячи сто, четыре-пять дней! Получатель на складе, адрес в накладных! Приехал, отдал, получил бабки, всё! Проще только за пивом сходить!

— За пивом я в розыск не попаду.

— Борода! Ну ты чего! Ну серьёзно, ну!

— Кто заказчик?

Опять пауза. Длиннее.

— Контора «ТрансГрупп». Москва. Логистика.

— Имя.

— Борода, зачем тебе имя?! Имя, фамилия, отчество, ИНН, группа крови! Тебе ещё что?!

— Имя, Кастрюля. Без истерики.

Он засопел так, что я представил, как его круглая лысая башка покрылась испариной. Кастрюля потел от всего: от жары, от холода, от страха, от радости, от борща.

— Каримов. Эмиль Русланович. Я его лично не знаю, через посредника работаю. Мне сто пятьдесят за посредничество, тебе миллион двести за рейс. Все довольны, все танцуют. Не ломай схему, Борода!

— Сто пятьдесят за посредничество. Тебе обычно двадцатку платят.

— Ну... рейс серьёзный, вот и...

— Кастрюля. За сто пятьдесят ты бы родную бабушку свёл с чёртом.

— Борода, у меня нет бабушки! Я сирота! Ты сам только что...

— Всё. Еду.

Я бросил телефон на панель и уставился на фотографию, приклеенную скотчем рядом с навигатором.

Маша. Второй класс. Молочные зубы, два хвостика, улыбка на пол-лица. Восемь лет назад. Сейчас ей шестнадцать, хвостиков нет, улыбки тоже.

Миллион двести. Однушка в Рязани. На окраине, на последнем этаже, с видом на гаражи. Зато своя. Машина. Ей через два года восемнадцать, и я хотел вручить ей ключи.

Я взял иконку с панели. Николай Чудотворец. Маленький, потёртый, с облупившейся позолотой. Мать дала, когда я в первый рейс уходил. Мне было девятнадцать, и я думал, что иконка это глупость. Сейчас мне тридцать девять, и без иконки я мотор не заведу.

— Ну, Николай. Один рейс. Последний серый. Потом всё. Честно.

Повернул ключ. Вольвочка вздрогнула, загудела, задрожала мелкой дрожью.

— Ну, старая. Поехали. Москва, Красноярск. Четыре тысячи. Ты и я. Как всегда.

Включил фары, снялся с ручника и выкатился на М7.

* * *

Рация затрещала на сто пятидесятом километре.

— Борода, ты в эфире? Это Дизель.

— В эфире, Дизель. Куда катишь?

— На Новосиб. А ты?

— Дальше. Красноярск.

— Ого. Длинное плечо. Один?

— Один.

— Борода, слышь, на Казани весы поставили новые. Двенадцать тонн перевес, штраф такой, что дешевле фуру бросить и пешком уйти.

— Объеду.

— И ещё, Борода. На Казани мент новый. Транспортная полиция. Крылов. Жёсткий, говорят. Все стоянки шерстит, накладные проверяет, в кузова лезет.

Крылов. Я запомнил.

— Спасибо, Дизель.

— Борода.

— Чего?

— Давно хотел спросить. Ты почему всегда один ездишь? Другие стажёров берут, напарников. Ты двадцать лет один. Не тоскливо?

Я сделал глоток из термоса. Чай, чёрный, три ложки сахара.

— Нет.

— Ну... ладно. Только не вляпайся ни во что. Ты хороший мужик, Борода.

— Дизель, ты что, на пенсию собрался? Прощаешься?

— Тьфу на тебя! Лёгкой дороги!

— И тебе.

— Борода, а чего ты в такую даль? — Дизель не отпускал. — Красноярск это же неделя жизни. Туда-сюда, считай, десять дней. Ты ж обычно до Казани, до Челябинска.

— Заплатили хорошо.

— Насколько хорошо?

— Настолько, что поехал.

— Борода. Когда хорошо платят за длинный рейс, это значит одно из двух. Либо никто больше не взялся. Либо никто другой не согласился.

Я промолчал. Потому что Дизель был прав, и оба варианта были хреновыми.

— Борода, ты там?

— Тут.

— Ладно. Не буду лезть. Но если что, я до Новосиба, позывной знаешь. Обращайся.

— Спасибо, Дизель. Лёгкой.

— И тебе.

Рация замолчала. За окном мелькали столбы, разметка, отбойники. М7, ночь, март, минус двенадцать. Мотор гудел ровно, и если не думать про четыре паллета в кузове, то обычный рейс.

Только за обычный платят двести тысяч. А мне миллион двести. И если что-то стоит в пять раз дороже, значит, что-то не так.

На сто восьмидесятом рация ожила снова:

— Борода, это Клаксон, приём. Ты где?

Клаксон. Федя, тридцать два года, молодой, весёлый, гоняет на «Скании» по южным направлениям.

— На М7. А ты?

— На М5, в обратку. Борода, слышь, тебя Кастрюля ищет. Мне звонил, спрашивал, видел ли тебя на трассе. Нервный такой, аж заикался.

— Когда звонил?

— Полчаса назад. Я говорю, не видел, а он такой: «Если увидишь, скажи, пусть перезвонит!» Ты чё, кинул его?

— Нет. Он себя кинул. Сам пока не понял.

— Борода, ты как всегда загадочный. Ладно, удачи.

— И тебе, Клаксон.

Кастрюля ищет меня через знакомых дальнобоев. Через полчаса после моего звонка. Нервный. Заикается. Это значит, что после нашего разговора он кому-то позвонил, и этот кто-то его напугал. Или Кастрюля понял, что наговорил лишнего, и теперь хочет отмотать назад.

Телефон завибрировал. Сообщение от Маши. «Пап ты когда приедешь». Без запятых, без знаков вопроса, шестнадцать лет, что с них взять.

Набрал одной рукой: «Через неделю. Целую.»

Ответ через минуту: «Ок.»

Вся моя дочь в этих двух буквах.

* * *

Двести километров позади. Два часа ночи. Я сворачивал с трассы на стоянку, маленькую, пустую, между двумя заправками, и уже глушил мотор, когда рация хрипнула снова:

— Борода, это Фреон. Ты на М7?

— На ней.

— Борода, впереди гололёд, за Владимиром, двадцать километров, три фуры в кювете.

— Принял. Живые?

— Одна на бок легла, водилу увезли. Вроде живой. Осторожнее, Борода.

— Спасибо, Фреон.

Обычный базар. Обычная ночь. Кто-то лёг на бок, кого-то увезли. Трасса метит всех, кто на ней задерживается дольше положенного. Мой отец задержался. В шестнадцать лет я остался без него, и единственное, что он мне оставил, это привычку разговаривать с фурой и нож на поясе.

Я закрыл двери на замок, задёрнул шторки и полез на спальное место, не снимая берцев. Матрас продавленный, подушка каменная, одеяло колючее.

Закрыл глаза.

И тут услышал.

Дыхание. Тихое, ровное, за занавеской, которая отделяет кабину от спального отсека. Кто-то дышал там, за тонкой тряпкой, метрах в полутора от моей головы.

Рука потянулась к ножу. Пальцы легли на рукоятку, привычно, плотно. Нож я ношу с двадцати трёх лет, после колонии.

Дыхание не прекращалось.

Я подтянулся к занавеске. Левой рукой ухватил ткань. Правой сжал нож. Рванул.

На спальном месте лежал человек. Скрюченный, в чёрной куртке. Лицо под капюшоном. Рюкзак прижат к животу, и даже во сне пальцы не разжимались.

— Какого хрена?!

Человек вскинулся мгновенно, одним рывком, и капюшон слетел.

Женщина. Молодая. Худая. Тёмные глаза, огромные, в пол-лица. Волосы грязные, спутанные. На левой скуле синяк, жёлто-фиолетовый, свежий. На запястьях, под рукавами, следы захвата.

Она схватила мою правую руку, ту, с ножом. Я дёрнул, отводя лезвие, и в эту секунду она вцепилась зубами в предплечье. До крови. С хрустом.

— БЛЯДЬ!!

Я отшвырнул её к стенке, ударился затылком о потолок, и она отлетела, прижала к себе рюкзак и замерла. Смотрит. Не мигает.

Кровь текла по руке, тёплая, капала на матрас.

— Ты кто, блядь?! Ты откуда?!

Молчит. Зрачки на пол-лица.

— Ты КАК сюда залезла?!

Тишина.

Я убрал нож в ножны. Прижал укус ладонью.

— Я тебя спрашиваю. Кто ты и как ты оказалась в моей фуре?

Она сглотнула. Голос хриплый, севший, тихий:

— Пожалуйста. Не выгоняй. Мне некуда.

— Тебе некуда?! А мне что с этим делать?!

— Пожалуйста.

— «Пожалуйста»! Ты мне руку прокусила, и «пожалуйста»!

Молчит. Сидит в углу, обхватив рюкзак. Куртка мужская, чужая, не по размеру. Кроссовки серые, мокрые. Из правого торчит край носка.

Я посмотрел на Машину фотографию на панели. Потом обратно на неё.

— Откуда синяки?

Молчит.

— Менты за тобой?

— Нет.

Первое слово. Голос как наждак.

— Муж?

— Нет.

— Кто тебя так?

— Не могу сказать.

— Что значит «не могу»?! Ты в моей фуре, ночью, с синяками, кусаешься как собака, и «не могу сказать»?!

— Не могу.

Воздух вышел сквозь зубы, медленно, как из проколотого колеса.

— Ладно. Сиди. До следующей стоянки. Потом выходишь.

— Ладно.

— Как тебя зовут?

— Не важно.

— Мне как-то тебя звать.

— Никак.

— «Никак». Отлично. Замечательное имя. Мать с фантазией была.

Молчит.

— Вот одеяло. Вот термос, чай, сладкий. Пей. И больше не кусайся, рука и так болит.

Она не пошевелилась. Я взял термос, открутил крышку, налил чай и поставил перед ней на матрас. Аккуратно, не приближаясь.

Полез обратно в кресло. За спиной тихо звякнула крышка.

Пьёт.

Я завёл мотор и вырулил на трассу. Через десять минут набрал Кастрюлю.

— Борода?! Ты чего?! Два ночи!

— Кастрюля. У меня в кабине баба.

— Чего?!

— Баба. Женщина. Залезла на стоянке, спряталась за шторкой. Худая, грязная, в синяках. Укусила меня за руку.

— Укусила?! Борода, ты... ты шутишь?!

— Кастрюля, я когда-нибудь шутил?

— Нет. Никогда. Ни разу за двадцать лет. Поэтому и спрашиваю!

— Она молчит. Не говорит, кто и откуда. Только «не выгоняй, некуда».

— Борода. Выкинь. На ближайшей стоянке. Открой дверь и скажи «выходи». И езжай дальше. Тебе миллион двести, тебе рейс, тебе Маше квартиру. Не нужна тебе баба с синяками!

— Кастрюля.

— Что?!

— Ей лет двадцать пять, тридцать. Худая так, что рёбра видно. На запястьях следы, кто-то держал за руки. Скула разбита. И она кусается, потому что больше нечем защищаться.

Молчание. Долгое.

— Борода. Ты добрый. Это твоя проблема. Всегда была твоя проблема. Котят подбираешь, щенков, теперь вот баб кусачих. А потом удивляешься, почему денег нет.

— Кастрюля. Заказчик, Каримов. Что про него знаешь?

— Борода, я же...

— Кастрюля. Я еду по ночной трассе с грузом, за который платят миллион двести, с бабой без имени в кабине, и мне нужно знать, кому я везу.

Он засопел. Помолчал. Заговорил тише, и голос стал другой, не суетливый:

— Каримов. «ТрансГрупп». Официально логистика. Неофициально... Борода, я не знаю точно.

— Кастрюля, не ссы. Я записывать не буду.

— Слышал, что серые схемы. Обнал. Перевозки всякого. Но я НЕ ЗНАЮ, что в паллетах! Мне заплатили за свод, я свёл, всё!

— Серые схемы. Обнал. И ты мне предлагаешь это везти за миллион двести, и говоришь «запчасти»?

— Борода, ну а что мне было говорить?! «Борода, тут какая-то мутная контора хочет, чтобы ты отвёз какую-то хуйню до Красноярска»?! Ты бы поехал?!

— Нет.

— ВОТ! Поэтому и «запчасти»!

— Кастрюля. Ты мне должен. За нервы. За руку покусанную. За всё.

— Борода, я всем должен! Я родился должен! Я...

Я нажал «отбой».

За спиной, за занавеской, тихо. Потом голос, негромкий:

— «ТрансГрупп»?

Я бросил взгляд в зеркало. Она сидела на спальном месте, обхватив колени, и на лице что-то изменилось. Что-то мелькнуло и пропало.

— Ты знаешь «ТрансГрупп»?

Молчит. Отвернулась к стенке.

— Эй. Я тебя спрашиваю. Ты знаешь «ТрансГрупп»?

— Нет.

Врёт. Первый раз за ночь я был уверен, что она врёт. Когда молчала, не врала. Когда говорила «не могу», не врала. А вот «нет» было враньём, и я это слышал, как слышу фальшивый стук в двигателе.

— Ладно. Спи.

— А ты?

— А я поеду.

— Тебе спать надо.

— Мне много чего надо. Спать, деньги, чтобы дочка не писала «ок» вместо «папочка, я скучаю». И чтобы в моей кабине не ночевали посторонние с синяками. Но имеем что имеем.

Она замолчала. Легла. Свернулась коленями к подбородку, рюкзак к животу, руки замком.

Я ехал. Она спала. Ночь, трасса, фонари.

На двести семидесятом километре я заметил в зеркале машину. Чёрный внедорожник, «Патриот», шёл за мной с погашенными габаритами, держась в двухстах метрах. Можно было не заметить, если бы не свет встречных фур, который на секунду выхватывал силуэт.

Я сбросил скорость. «Патриот» сбросил тоже.

Перестроился в левый. «Патриот» перестроился.

Вернулся в правый. «Патриот» вернулся.

Стоянка через пять километров. Я свернул. «Патриот» проехал мимо. Растворился в темноте.

Может, совпадение.

Рация хрипнула. Негромко, на дежурной частоте, и я услышал чей-то голос, далёкий, почти неразборчивый:

— ...Кэ семьсот семьдесят три Аэм, шестьдесят второй регион... подтвердите...

Мой номер. Кто-то передавал по рации мой номер.

Я схватил рацию, переключил канал. Голос исчез, растворился в треске.

Она подняла голову в темноте.

— Что?

— Тихо. Спи.

— Что случилось?

— Ничего. Показалось.

— Ты врёшь. Когда молчишь, не врёшь. Когда говоришь «ничего», врёшь.

Я обернулся. Она сидела на спальном месте и смотрела на меня, и в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось вернуться на стоянку «Сказка», отдать Кастрюле его ёбаные паллеты и уехать домой.

— Ложись. Спи. Утром разберёмся.

— Утром ты меня высадишь.

— Утром разберёмся.

— Ты уже два раза так говоришь. «Разберёмся.» Это значит «я не знаю, что с тобой делать».

— Это значит «я устал, мне ехать три тысячи восемьсот километров, и я хочу хотя бы пару часов не думать».

— Можешь не думать. Я тихо сижу.

— Ты мне руку прокусила. Это «тихо»?

— Это было сорок минут назад. С тех пор я тихо.

Я хмыкнул. Потому что она была права, и от этого было ещё хреновее.

— Ты есть хочешь?

Молчание. Но другое. Не «не могу», а «да, но не попрошу».

— В холодильнике колбаса. Хлеб в пакете, на полке. Ешь.

— Я...

— Ешь. И молчи. И спи. А утром я тебя высажу или не высажу, и мы оба это переживём. Всё.

Шуршание. Открылся холодильник. Хруст хлеба. Она ела быстро, жадно, давясь, и я не оборачивался, потому что человек, который жрёт так, не ел дня два, и смотреть на это значит отнимать у неё последнее.

Через пять минут:

— Спасибо.

Одно слово. Тихое. И от него стало теплее в кабине, хотя печка работала на том же режиме.

Она легла. Я остался в кресле, рука с укусом ныла, а по рации шуршала тишина, и в этой тишине, я был уверен, кто-то ещё слушал.

Три тысячи восемьсот километров. Четыре паллета, про которые Кастрюля потеет. Мент Крылов на Казани. Чёрный «Патриот» в зеркале. И она, без имени, с рюкзаком, которая знает «ТрансГрупп», но говорит «нет».

Телефон на панели засветился. Сообщение от Кастрюли: «Борода бабу выкинь. Серьёзно. Без шуток. Выкинь и забудь.»

Я стёр сообщение и посмотрел на фотографию Маши. Молочные зубы. Два хвостика.

Ради неё.

* * *

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»