ГЛАВА 3. ПАКЕТ

Автомойка самообслуживания на Тургенева работала круглосуточно, стоила двести рублей за двадцать минут и пахла химией так, что хотелось чихать ещё на подъезде. Но мне было плевать на запах, потому что мой «Солярис» выглядел так, будто его протащили через войну: царапины на бампере, вмятина на правом крыле, и в решётке радиатора до сих пор торчал кусок профнастила, который я не смогла вытащить руками.

Я встала на колени перед машиной, вцепилась в профнастил и дёрнула. Он не поддавался. Дёрнула ещё раз, сильнее, и он вылез с таким скрежетом, что мужик на соседнем боксе обернулся.

— Помочь?

— Нет, спасибо. Справлюсь.

— А что это у вас в решётке? Кусок забора?

— Ворота.

— Ворота?!

— Длинная история.

Мужик покачал головой и вернулся к своей «Мазде». Я выкинула профнастил в мусорку и взялась за мойку.

Вода, пена, щётка. Методично, по кругу: крыша, капот, двери, пороги. Движения привычные, руки работают сами, а голова думает. Голова у меня всегда думает, даже когда я сплю. Рустам говорит, что я «юрист даже в коме». Мать говорит, что я «слишком много анализирую». Отец говорит: «Доченька, иногда надо просто жить.» Отец добрый, но наивный. Жить просто, когда у тебя не крадут машину и не подают встречный иск на триста тысяч за ворота из профнастила.

Я открыла пассажирскую дверь, чтобы протереть порог, и наклонилась с тряпкой.

Под сиденьем что-то лежало.

Чёрный пакет. Полиэтиленовый, плотный, заклеенный скотчем. Не мой. Я знаю, что лежит в моей машине. Аптечка в бардачке, зонт за водительским сиденьем, запасная юбка в багажнике, влажные салфетки в кармане двери. Под пассажирским сиденьем не лежит ничего. Никогда.

Я вытащила пакет. Лёгкий, но не пустой. Внутри что-то твёрдое и что-то бумажное.

Разорвала скотч. Открыла.

Металлическая пластина, размером с ладонь, с выбитыми цифрами и буквами. ВИН-номер. «Лексус РХ350», 2022 год.

И под ней, в прозрачном файлике: ПТС, СТС, диагностическая карта. На имя Сергеева Андрея Ивановича, Краснодар.

Я сидела на корточках у открытой двери «Соляриса», с пакетом в руках, и смотрела на документы.

Я видела подделки тысячу раз. Каждый день, на работе, клиенты приносили мне фальшивые справки, рисованные акты, липовые полисы. Я определяла подделку за три секунды. Шрифт, печать, бумага, нумерация. Мозг работал на автомате: сканировал, сравнивал, выдавал вердикт.

Эти документы подделка. Хорошая, качественная, но подделка. Шрифт в ПТС чуть уже стандартного. Печать на СТС размыта по краям, как с третьей копии. ВИН на пластине нанесён не заводским способом: буквы слишком ровные, без микронеровностей, которые оставляет заводской пресс.

Я положила пакет на сиденье. Встала. Отряхнула колени.

Кто-то засунул это в мою машину.

Когда? На стоянке «КрюкТранс». Больше негде. Я машину не оставляла нигде, кроме дома и работы, а на работе парковка под камерами, с охраной, и туда посторонний не зайдёт.

Зачем? Два варианта. Первый: подставить меня. Второй: подставить через меня кого-то другого. Петросяна?

Я достала телефон. Сфотографировала пакет, документы, ВИН-пластину. Каждый лист, с двух сторон, крупным планом. Юрист, даже в шоке, фотографирует доказательства.

Потом набрала номер «КрюкТранса». Не офиса. Его. Петросяна. Номер остался в телефоне после его визита к подъезду, определился.

Два гудка.

— Алё?

— Петросян.

— Кто?

— Мирзоева. Которая ворота.

Пауза. Короткая, но я услышала, как на том конце что-то лязгнуло, то ли ключ на пальце, то ли зубочистка о зубы.

— Что случилось?

Голос другой. Не весёлый, не обаятельный. Внимательный. Настороженный.

— На твоей стоянке в мою машину кто-то подложил документы. И ВИН-пластину. Фальшивые. От «Лексуса».

Тишина. Три секунды. Четыре. Пять.

— Где ты?

— Автомойка. На Тургенева.

— Еду.

Положил трубку. Ни вопросов, ни уточнений. Просто «еду». За двенадцать минут. С другого конца города.

Я села на бордюр у мойки и ждала. Мужик с «Маздой» уехал. Пришла женщина на «Рено», мыла, поглядывала на меня. Я сидела с пакетом на коленях и думала.

Статья 326 УК. Подделка или уничтожение идентификационного номера транспортного средства. До двух лет. Статья 327. Подделка документов. До двух лет. Статья 175. Приобретение имущества, заведомо добытого преступным путём. Если документы от угнанной машины, и они в МОЁМ «Солярисе», я автоматически фигурант. Свидетель или подозреваемая, зависит от следователя.

Если позвоню в полицию сейчас, меня допросят. «Как документы оказались в вашей машине? Вы знаете Сергеева Андрея Ивановича? Вы знаете владельца стоянки, где стояла ваша машина? Вы подавали иск на «КрюкТранс»?» Связь Мирзоева, «КрюкТранс», фальшивые документы. Цепочка. Красивая. Кому-то нужная.

Если не позвоню, я укрываю улики. Статья 316. Укрывательство преступления. До двух лет.

Два года в любом случае. Замечательно.

Белый «Камаро» влетел на парковку мойки так, что гравий брызнул из-под колёс. Петросян выскочил, не заглушив двигатель, и подбежал ко мне. Не подошёл. Подбежал.

— Покажи.

Я протянула пакет. Он взял. Открыл. Достал ВИН-пластину, повертел в руках. Потом документы: ПТС, СТС, диагностическую карту. Смотрел внимательно, молча, и лицо у него менялось.

Я видела, как менялось. Улыбка ушла первой. Потом ушёл прищур. Потом ушёл цвет. Он побледнел. Смуглый, загорелый, с трёхдневной щетиной, и побледнел так, что щетина стала казаться темнее.

— Ты знаешь, чьи это документы.

— Нет.

— Врёшь.

— Нет.

— Петросян. Я юрист. Я вижу, когда люди врут. Ты побледнел. Ты перестал крутить ключ. Ты жуёшь зубочистку так, будто она тебе лично сделала подлянку. Ты знаешь.

Он молчал. Жевал зубочистку. Быстро, нервно. Смотрел не на меня, а на ВИН-пластину в своих руках, и пальцы у него были в мелких ссадинах, и масляные пятна въелись в кожу, и золотая цепь на шее качнулась, когда он наклонил голову.

— Я разберусь.

— Ты расскажешь.

— Я разберусь. Потом расскажу.

— Когда потом?

— Скоро.

— «Скоро» это не ответ, Петросян. В моей машине фальшивые документы от, скорее всего, угнанной тачки. Если менты найдут, я фигурант. Ты понимаешь? Я. Не ты. Я.

Он поднял голову. Карие, с хитрым прищуром, только сейчас прищура не было. Было что-то другое. Серьёзное.

— Не вызывай ментов. Пока. Дай мне два дня.

— Два дня на что?

— На то, чтобы понять, кто это сделал. И зачем. И как это убрать, чтобы ты не пострадала.

— Чтобы Я не пострадала? Или чтобы ТЫ не пострадал?

Пауза. Зубочистка замерла.

— Оба.

Он забрал пакет. Сел в «Камаро». Завёл. Потом опустил стекло и посмотрел на меня:

— Мирзоева.

— Что?

— Спасибо, что позвонила мне, а не в полицию.

— Я ещё не решила, что не позвоню.

— Знаю. Но пока не звони. Два дня.

Уехал. Гравий из-под колёс. Белый «Камаро» свернул на Тургенева и пропал.

Я стояла с мокрой тряпкой в руке, у мокрого «Соляриса», на мокрой автомойке, и чувствовала себя так, будто кто-то аккуратно, методично, профессионально втянул меня в чужую историю, где я не главная героиня, а декорация. Инструмент. Рычаг.

А я не позволяю себя использовать. Никому.

Доехала до дома. Поставила «Солярис» на парковку. Поднялась. Прокурор сидел на подоконнике и смотрел на меня через стекло с выражением «ты опять влипла, хозяйка».

— Не смотри.

Он моргнул. Медленно. Осуждающе.

Включила ноутбук. Открыла базу ГИБДД. Доступ через коллегу в страховой, Лёньку из отдела урегулирования, который дал мне пароль два года назад «на всякий случай» и с тех пор не менял. Лёнька добрый, но безответственный.

Набрала ВИН-номер с пластины.

Результат: «Лексус РХ350», 2022 год, белый. Владелец: Сергеев Андрей Иванович, Краснодар. Статус: в розыске. Дата угона: пятнадцатое число прошлого месяца.

Угнанная машина. Месяц назад. Фальшивые документы, пластина с перебитым ВИН-номером, и всё это лежало в моём «Солярисе», под пассажирским сиденьем, аккуратно упакованное в чёрный пакет.

Позвонила Рустаму. Три гудка.

— Кариночка?

— Рустам, мне нужна консультация. Не как сестре. Как юристу.

— Юристу или подозреваемой?

— Не смешно.

— Ладно. Говори.

— Если в моей машине обнаружены фальшивые документы и ВИН-пластина от угнанного автомобиля, и я об этом знаю, но не заявила в полицию, какая у меня статья?

Тишина. Долгая.

— Кариночка, ты СЕРЬЁЗНО?!

— Серьёзно, Рустам.

— ОТКУДА в твоей машине фальшивые документы?!

— Кто-то подложил. На стоянке «КрюкТранс». Когда мой «Солярис» стоял там после эвакуации.

— Петросян?!

— Не знаю. Может, он. Может, кто-то другой. Через его стоянку.

— Кариночка, тебе НАДО заявить. Сейчас. В полицию. Немедленно.

— Рустам, если я заявлю, меня допросят. Я связана с «КрюкТрансом» через иск. Публично. Менты увидят цепочку: Мирзоева подала иск на «КрюкТранс», «КрюкТранс» это эвакуаторы Петросяна, в машине Мирзоевой документы от угнанной тачки, которая стояла на стоянке Петросяна. Кто подозреваемый?

— Петросян.

— А кто фигурант?

— Ты. Потому что документы в твоей машине.

— Вот именно.

Рустам молчал. Я слышала, как он дышит: тяжело, через нос, как делал всегда, когда злился и пытался не орать.

— Кариночка, ты уже показала документы Петросяну?

— Да.

— ЗАЧЕМ?!

— Потому что хотела увидеть его реакцию. И увидела. Он побледнел, Рустам. Он знает, чьи это документы.

— И что он тебе предложил?

— Два дня. На то, чтобы разобраться.

— И ты СОГЛАСИЛАСЬ?!

— Я не согласилась. Я не отказалась. Я думаю.

— Кариночка, ты сейчас покрываешь потенциального угонщика!

— Я покрываю СЕБЯ, Рустам! Если я сдам документы ментам, у меня будет допрос, подписка о невыезде и статус «связана с угоном». У меня работа в страховой! Если работодатель узнает, что я фигурант по делу об угоне, меня уволят в тот же день!

— А если НЕ сдашь и менты сами найдут?

— Не найдут. Документов у меня больше нет. Петросян забрал.

— БЛЯДЬ, КАРИНОЧКА!!

— Рустам, не ори.

— Я НЕ ОРУ!! Я РАЗГОВАРИВАЮ ГРОМКО!! ПОТОМУ ЧТО МОЯ СЕСТРА ВЛЕЗЛА В ДЕРЬМО ПО САМЫЕ КАБЛУКИ!! И ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ПОЗВОНИТЬ МНЕНТУ, ПОЗВОНИЛА УГОНЩИКУ!!

— Бывшему угонщику.

— БЫВШИХ УГОНЩИКОВ НЕ БЫВАЕТ!! КАК БЫВШИХ АЛКОГОЛИКОВ!!

Тишина. Прокурор спрыгнул с подоконника и ушёл на кухню. Даже коту было неловко.

— Рустам. Два дня. Если через два дня Петросян не объяснит, я сама пойду в полицию. С фотографиями документов, с датами, с хронологией. И с адвокатом.

— С Бульдогом?

— С Верой Львовной.

— Два дня, Кариночка. Ни часом больше. И если Петросян тебя кинет, я его найду. И объясню. Кулаками. Потому что я мент, но я ещё и брат.

— Рустам...

— Два дня. Всё.

Положил трубку. Я положила телефон. Пошла на кухню. Чайник. Чай. Бергамот. Мамин рецепт.

Прокурор сидел на столе и пялился на чайник.

— Тебе тоже чай?

Моргнул. Это означало: «Нет, но я буду сидеть и осуждать тебя, пока ты пьёшь.»

Позвонила мать. Не я ей, она мне. Шестое чувство, материнский радар, который работает точнее любого спутника.

— Доченька, ты нервничаешь.

— Нет, мам.

— Ручку кусаешь.

Я посмотрела на руку. Ручка. Между зубами. Покусанная. Откуда мать знает? Она не видит меня. Она на другом конце города. Но она знает. Потому что мать.

— Работа, мам.

— Работа или мужчина?

— Работа.

— У тебя всегда работа. А часики...

— Мам. Пожалуйста.

Мать замолчала. Потом, тихо, другим голосом:

— Доченька, я слышу, что ты не просто «работа». Ты... ты влипла во что-то?

— Нет, мам. Просто сложный клиент.

— Клиент или тот, с воротами?

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Мам, откуда ты...

— Рустам позвонил. Час назад. Сказал: «Мам, Карина связалась с эвакуаторщиком.» Я ему: «Каким?» Он: «Который ворота.» Я ему: «Рустам, не лезь.» Он: «Мам, он угонщик!» Я ему: «Бывший.» Он: «Бывших не бывает!»

— Мам, я НЕ связалась. Я сужусь.

— Доченька, когда твой отец ухаживал за мной, он тоже сначала сломал. Забор. У нас во дворе. Перелез ко мне на балкон, упал, сломал забор. И ногу.

— Ты мне уже рассказывала, мам. Сто раз. И сто первый.

— И ты его простила?

— Я его полюбила. Потому что мужик, который ломает забор ради бабы, это серьёзно.

— Мам. Я САМА сломала ворота.

Мать повернулась... то есть, не повернулась, мы же по телефону, но я услышала, как она повернулась. Физически. Всем телом.

— Ты сама сломала ворота?

— Вынесла. «Солярисом». Я же рассказывала.

— Рассказывала, но я думала, ты преувеличиваешь.

— Мам, у меня бампер разбит. И вмятина на крыле. И профнастил в решётке был. Какое преувеличение?

— Боже. Ты как отец. Только хуже.

— Почему хуже?

— Потому что отец хотя бы пешком шёл. А ты на машине. По ВОРОТАМ. Доченька, ты страшный человек.

— Мам, я не страшный. Я справедливый.

— Это одно и то же. Ложись спать. И не связывайся с эвакуаторщиком.

— Я НЕ СВЯЗЫВАЮСЬ!

— Спокойной ночи, доченька.

Положила трубку. Допила чай. Помыла чашку. Прокурор лежал на столе и смотрел на потолок.

— Прокурор, что мне делать?

Он зевнул. Широко, показав все зубы. Это означало: «Мне плевать. Корм в миске, подоконник тёплый, проблемы твои.»

Справедливо. У кота правильные приоритеты.

Я легла. Не спала. Считала статьи уголовного кодекса, как другие считают овец. Триста двадцать шестая. Триста двадцать седьмая. Сто семьдесят пятая. Триста шестнадцатая. Овцы были с номерами и в наручниках.

Без четверти двенадцать телефон зазвонил. Незнакомый номер. Не определился.

— Мирзоева?

Голос мужской. Тихий. Без акцента. Без эмоций.

— Кто это?

— Не важно. Важно то, что в вашей машине. Вы нашли?

Я села в кровати. Прокурор поднял голову.

— Кто это?!

— Не волнуйтесь. Это не ваша проблема. Это проблема Петросяна. Вы просто оказались рядом.

— Откуда у вас мой номер?!

— Карина Тимуровна, у меня есть не только ваш номер. У меня есть ваш адрес, ваше место работы, имя вашего брата и кличка вашего кота. Но мне это не нужно. Мне нужно одно: чтобы вы забыли. Про пакет. Про стоянку. Про Петросяна. Про всё.

— Вы мне угрожаете?

— Я вас предупреждаю. Разница.

— А если я не забуду?

Пауза. Короткая.

— Тогда в вашей машине найдут не только документы. Спокойной ночи, Карина Тимуровна.

Щелчок. Тишина.

Я сидела в темноте, с телефоном в руке. Прокурор рядом, тёплый, мурлычет. За окном фонарь, тени, парковка. «Солярис» внизу, белый, побитый, с разбитым бампером и с местом под пассажирским сиденьем, где два часа назад лежал чёрный пакет.

Я не забуду. Потому что юрист. Потому что злая. Потому что меня используют, как инструмент, как рычаг, как декорацию в чужой схеме.

А Карина Мирзоева не бывает декорацией. Никогда. Ни для кого.

Я набрала Петросяна. Два гудка. Он не спал.

— Мирзоева?

— Мне позвонили. Незнакомый номер. Мужчина. Тихий голос. Знает мой адрес, работу, кота. Велел забыть про пакет. Угрожал.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— Ты цела?

— Цела. Пока.

— Закрой дверь на оба замка. Никому не открывай. Никуда не выходи до утра.

— Петросян, кто это?

— Я разберусь.

— ТЫ ОПЯТЬ «РАЗБЕРУСЬ»?! Мне только что УГРОЖАЛИ!! По телефону!! Знают, где я живу!! Знают моего КОТА!!

— Мирзоева. Закрой дверь. Утром я приеду. Расскажу. Всё расскажу. Обещаю.

— Твоё «обещаю» стоит как твой профнастил. Тридцать тысяч, а не триста.

— Мирзоева...

— Карина. Меня зовут Карина. И если завтра утром ты не расскажешь мне ВСЁ, я звоню Рустаму. А Рустам мент. И у него кулаки размером с мою голову. Понял?

— Понял, Карина.

— До утра.

Положила трубку. Встала. Проверила дверь. Оба замка. Цепочка. Задвижка.

Вернулась в кровать. Прокурор лежал на подушке и мурлыкал, и от его мурлыканья вибрировало всё: подушка, кровать, темнота, и мои мысли, которые никак не хотели останавливаться.

Кто-то подложил документы в мою машину. Кто-то позвонил мне ночью. Кто-то знает, где я живу, как зовут моего кота и где я работаю.

И Петросян знает, кто это. Знает и не говорит.

Два дня. Он попросил два дня.

Завтра утро. Осталось шесть часов. Я буду считать.