ГЛАВА 2. КАМЕРА

Десятый раз.

Я сидел в бытовке, на топчане Серого, с телефоном в руках и с зубочисткой в зубах, и смотрел запись десятый раз. Экран маленький, качество паршивое, но видно всё: вот она подходит к забору, вот трогает верхний край, вот снимает каблуки, вот лезет, вот юбка трещит, вот перекидывает ногу, вот спрыгивает, вот бежит к «Солярису», вот заводит, вот газует, вот Серый раскидывает руки, вот удар, вот профнастил летит.

Десятый раз, и каждый раз я ржал так, будто первый.

Батон сидел рядом на перевёрнутом ведре и смотрел на меня с выражением человека, который не понимает, почему его начальник второй час подряд хохочет, вместо того чтобы считать убытки.

— К-крюк, ты уже десять раз...

— И ещё десять посмотрю. Батон, ты видел, КАК она через забор?! В юбке?! Она же подтянулась на руках! На одних руках! У неё мышцы, ара!

— В-видел. Мне страшно.

— Страшно?! Это КРАСИВО! Это искусство! Она художник, а ворота её холст!

— Х-холст за триста тысяч. Ты сам в иске н-написал.

Я крутил ключ. Зубочистка перекочевала из правого угла рта в левый.

— Батон, ворота стоили тридцать. С установкой пятьдесят. Триста я написал для переговорной позиции. Она напишет пятьдесят за моральный ущерб, я напишу триста за ворота, в суде сторгуемся на сто. Стандартная схема.

— А если она н-не сторгуется?

— Сторгуется. Она юрист. Юристы всегда торгуются.

— А если она т-тебя в ответ...

— Батон. Она подала на нас за незаконную эвакуацию. Семьдесят три тысячи. Мы подали за ворота. Триста тысяч. Увидимся в суде, поорём друг на друга, судья назначит экспертизу, оценят ворота в пятьдесят, оценят её бампер в десять, разведут нас по углам, и разойдёмся. Стандартная процедура.

— К-крюк, а ты уверен, что хочешь с ней р-разойтись?

Я перестал крутить ключ.

— В смысле?

— Ну... ты на неё с-смотришь. Уже два часа. На запись. Десять раз. И ты не з-злишься. Ты... ну...

— Батон, договаривай.

— Ты к-кайфуешь.

Тишина. Я сунул зубочистку обратно.

— Батон, я кайфую от того, что баба на «Солярисе» вынесла ворота. Это объективно смешно. Это не означает, что я...

— К-крюк, у тебя на лице написано. Я тупой, но не слепой.

Я встал. Убрал телефон. Натянул кожанку.

— Батон, заткнись. И закажи новые ворота. Из Кореи.

— Из К-кореи?!

— Шутка. Из «Леруа». И поставь нормальный замок, а не это дерьмо, которое она вскрыла бампером.

— Она не вскрыла, она п-протаранила...

— Батон. Ворота. «Леруа». Замок. Сегодня. Всё.

Вышел. Сел в «Камаро». Завёл. Крутил ключ на пальце и думал.

Мирзоева Карина Тимуровна, двадцать девять лет, «ЮгСтрах», оценщик, юрист с отличием, каблуки, юбка, характер как у моей матери, только выше ростом и без тапка. Пока без тапка.

Надо ехать к ней. Надо извиниться. Потому что отец прав: если парковка оплачена, а мои обезьяны забрали машину, виноват я. Не она. Она просто вернула своё. Нестандартным способом, но вернула.

Поехал к отцу.

Гараж Армена Петросяна стоял на другом конце промзоны, между складом стройматериалов и шиномонтажкой, которая работала круглосуточно и пахла резиной на два квартала. Ангар с подъёмником, ремонтные ямы, полки с запчастями, и посреди этого железного хаоса мой отец, в синем комбинезоне, с ключом в руке и с масляным пятном на лбу.

— Папик, салам.

— Жора, завтракал?

— Да.

— Врёшь. Садись, мать передала хинкали.

Контейнер на верстаке. Пластиковый, синий, с наклейкой «ЖОРА» (мамин почерк, красным маркером, с тремя восклицательными знаками). Открыл. Хинкали. Горячие. Мамины. Четырнадцать штук, потому что мать считает, что меньше четырнадцати это не еда, а закуска.

Ел и показывал запись. Отец смотрел молча, вытирая руки ветошью. Дожевал последнюю хинкали, вытер рот, тогда отец заговорил:

— Сынок. Если баба так водит, у тебя два варианта. Влюбись или беги.

— А если оба?

— Тогда тебе конец. Как мне с твоей матерью. Тридцать шесть лет, и влюблён, и бегу.

Я засмеялся. Отец тоже, тихо, одними губами, потому что Армен Петросян смеялся раз в месяц, и каждый раз это было событие, как солнечное затмение.

Потом отец убрал улыбку. Сел на ящик с инструментами и положил ключ на колено:

— Но ворота почини. И извинись.

— Папик, она ВОРОТА вынесла!

— Потому что ТЫ МАШИНУ забрал. Кто первый начал?

Крутил ключ. Молчал.

— Если она оплатила парковку, а твои бараны не проверили, виноват ты. Не она. Она просто баба, которой надоело ждать. И она не стала ждать. Ты бы тоже не стал.

— Я бы позвонил. Поорал. Написал жалобу.

— Нет. Ты бы тоже вынес ворота. Потому что ты мой сын. И ты такой же упёртый, как она. Поэтому езжай, извинись и верни деньги за эвакуацию.

— А ворота?

— А ворота спиши. Тридцать тысяч за урок: проверяй парковку, прежде чем тащить чужую машину.

— Папик, в иске триста...

— Жора. Я тебя не так воспитывал. Триста за профнастил, который стоит тридцать? Это не бизнес. Это мошенничество. Убери. Или я матери расскажу.

Вот это удар. Ниже пояса. Мать узнает про триста тысяч за ворота, она мне не тапком, она мне контейнером с хинкали по башке. И будет права.

— Ладно, папик. Уберу.

— И извинись. Лично. Не по телефону, не через адвоката. Поехал к ней, встал перед ней и извинился. Как мужик.

— Как мужик, папик.

— Вот и давай. И побрейся.

Все мне говорят «побрейся». Мать, отец, Нарине. Щетина трёхдневная, и она мне нравится. Мне тридцать четыре, я сам решаю, когда бриться. Но отцу не скажешь «я сам решаю», потому что отец посмотрит так, что щетина сама отвалится.

Поехал к Мирзоевой. Адрес от Батона: ЮМР, Трудовой Славы, квартира сорок семь. Десять минут от стоянки. Мы, получается, соседи. Я живу на Чекистов, она на Трудовой Славы. Три квартала.

Подъехал. Панельная девятиэтажка, третий подъезд, домофон. Набрал сорок семь.

— Кто?

Её голос. Низкий, с металлом, с усталостью. Вечер, она после работы, после ворот, после всего.

— Петросян. «КрюкТранс». По поводу вашего...

— Разговаривайте с моим адвокатом.

— А если без адвоката? За чаем?

— Нет.

— За минуту? Одну минуту. У подъезда.

Тишина. Долгая. Я стоял, смотрел на домофон и слушал, как в динамике шуршит что-то, может быть кот, может быть чайник, может быть её терпение, которое заканчивалось.

Щелчок. Дверь открылась.

Подождал у подъезда. Она вышла через три минуты, и я не узнал её.

Утром, на камере, в юбке и на каблуках, она была как ракета: стремительная, злая, опасная. Сейчас, в спортивных штанах, в растянутой футболке, без каблуков, с распущенными чёрными волосами до поясницы, она была другая. Домашняя. Тёплая. И порезы на руках от профнастила были заклеены пластырем, криво, наспех.

Я увидел пластырь. Убрал улыбку.

— Это от забора?

— Нет, от маникюра. Конечно от забора.

— Я... мне...

— Что тебе?

— Мне жаль. Серьёзно. Мой охранник идиот. Парковка была оплачена. Я проверил. Система глюканула. Виноваты мы.

Она стояла, прислонившись к стене подъезда, и смотрела на меня так, как смотрит страховой оценщик на мужика, который пытается выдать ДТП за угон. Профессионально. Холодно.

— И что?

— И я верну деньги за эвакуацию. Оплачу ремонт бампера. Полностью. По вашей оценке, не по моей.

Она чуть подняла бровь. Не ожидала. Ожидала торг, наезд, угрозу. Не извинение.

— А ворота?

— А ворота мои. И они стоили...

— Триста тысяч? Из профнастила за тридцать?

— Ну... с установкой...

— С установкой пятьдесят. Максимум. Я оценщик в страховой. Я знаю, сколько стоит профнастил. И сколько стоит ваша наглость.

Пауза. Я усмехнулся. Не мог не усмехнуться, хотя понимал, что это не лучший момент для улыбки.

— Ладно. Пятьдесят. Но вы мне нравитесь.

— Мне не интересно.

— Знаю. Но я всё равно скажу. Потому что баба, которая выносит ворота на «Солярисе» в юбке-карандаш, достойна комплимента. Даже если она не хочет его слышать.

Она сложила руки на груди. Каблук... нет, она была босиком. Но если бы каблук был, он бы стучал.

— Петросян, мы увидимся в суде. Через две недели. До тех пор не приезжайте ко мне, не звоните мне и не присылайте мне ничего. Никаких цветов, никаких подарков, никаких «мне жаль».

— Никаких цветов. Обещаю.

— И никаких улыбок. Вы ответчик. Я истец. Между нами иск.

— Иск, и только иск. Понял.

Она развернулась и пошла к подъезду. Я стоял и смотрел, как она идёт, босиком, по холодному бетону крыльца, и чёрные волосы качались по спине, и порезы на руках белели пластырем, и дверь подъезда закрылась за ней с тихим щелчком.

Постоял ещё минуту. Крутил ключ.

Потом сел в «Камаро» и поехал. Но не домой. В аптеку.

Купил пластырь. Бактерицидный, водостойкий, хороший, не тот дешёвый дрянной, а нормальный, немецкий, который держится три дня и не отклеивается в воде. Три упаковки. Плюс антисептик. Плюс бинт. Сложил в конверт. Без записки. Без цветов. Без подарков. Она же запретила.

Пластырь не цветы. Пластырь это забота. А забота не подарок.

Поехал обратно к ней. Сунул конверт в почтовый ящик, квартира сорок семь. И уехал.

Дома сидел на кухне, пил чай (чёрный, без сахара, из кружки с надписью «Босс»), смотрел в телефон на запись тарана и думал. Не о Мирзоевой. О другом.

Камера. На стоянке. Третий сектор. Та самая камера, которая «моргала», которую Серый «починил». Камера, которая снимала место, где стоял белый «Солярис» Мирзоевой.

Я открыл приложение камер. Архив записей. Нашёл ту ночь, когда «Солярис» стоял на стоянке, перед тараном. Перемотал.

22:00. Стоянка пустая. Серый в бытовке. Машины стоят рядами. «Солярис» на месте.

23:00. Тишина.

00:00. Тишина.

01:00. Тишина.

01:47. Камера третьего сектора дёрнулась. Картинка поплыла. Потом вернулась, но изображение стало мутным, размытым.

Я увеличил. Качество дерьмовое, но силуэт виден: человек. Мужчина. Невысокий, в тёмном. Подходит к «Солярису». Стоит рядом. Наклоняется. Что-то делает у пассажирской двери. Открывает? Закрывает? Не видно. Камера слишком мутная.

02:03. Силуэт уходит. В сторону забора. Пропадает.

02:05. Камера снова дёргается. Изображение становится чётким. Обычная картинка: стоянка, машины, «Солярис» на месте. Всё нормально.

Всё нормально. Кроме одного: кто-то пришёл на мою стоянку, в два часа ночи, подошёл к чужой машине, открыл дверь, что-то сделал, и ушёл. А камера «сама» стала мутной ровно в тот момент, когда он пришёл, и «сама» прочистилась, когда ушёл.

Серый. Провод, который «отходил». Камера, которая «моргала». Серый, который «спал» и «ничего не видел».

Я позвонил Серому. Два гудка.

— К-крюк?

— Серый. Камера третьего сектора. Та ночь, когда «Солярис» стоял. Ты кого-нибудь видел на стоянке?

— Н-нет, Крюк. Я же спал...

— Серый, на записи видно, как кто-то подходит к «Солярису» в два часа ночи. Камера мутная, лица не видно. Провод «отходил», помнишь?

Тишина. Долгая.

— Серый?

— К-крюк, тут... ну... мужик приходил.

— КАКОЙ мужик?!

— Ну... высокий. Б-борода. Глаза светлые. Как стекло. Пришёл часа в два. Дал пять тысяч. С-сказал, выключи камеру на час. Мне надо... ну... забрать кое-что из м-машины. Типа, жена бросила документы, а он не может днём, потому что... ну...

— Серый. Ты взял пять тысяч и выключил камеру?!

— К-крюк, пять тысяч это...

— Ты ВЫКЛЮЧИЛ КАМЕРУ на МОЕЙ СТОЯНКЕ за ПЯТЬ ТЫСЯЧ?! ТЫ СОВСЕМ ЕБАНУЛСЯ?!

— К-крюк, он выглядел нормально! Борода, костюм, вежливый! Говорит тихо, без мата! Я подумал...

— ТЫ ПОДУМАЛ?! ТЫ?! Серый, ты НЕ ДУМАЕШЬ! У тебя в голове место для мыслей занято шаурмой! Пять тысяч!! За пять тысяч ты пустил неизвестного мужика на мою стоянку, к чужой машине, с выключенной камерой!! Ты хоть понимаешь, что он мог сделать?!

— Н-нет...

— ОН МОГ ПОДЛОЖИТЬ ЧТО УГОДНО!! Наркоту, документы, ствол!! И потом менты приходят, находят, а отвечаю Я!! Потому что стоянка МОЯ!!

— К-крюк, я не подумал...

— Ещё раз скажешь «не подумал», я тебе башку откручу и на антенну вместо шарика повешу!

Серый замолчал. Сопел в трубку.

Я тоже замолчал. Сел на стул. Зубочистка сломалась пополам, я выплюнул обломки и достал новую.

Высокий. Борода. Светлый взгляд. Как стекло. Костюм. Вежливый. Тихий голос.

Описание. Я знал одного человека с таким описанием. Одного.

Мурад Гаджиев. Автосалоны. Две ходки. Мошенничество и вымогательство. Конкурент, который третий месяц намекал, что хочет «партнёрство», а я третий месяц отвечал, что партнёрство мне не нужно.

Но Мурад не стал бы лезть сам. У Мурада есть люди. Значит, это кто-то из его людей. Похожий на Мурада описанием, потому что Серый тупой и описывает всех кавказцев одинаково: «борода, взгляд, костюм».

А может, и не людей. Может, и сам. Мурад любит лично. Контроль.

Я набрал Батона.

— Батон.

— К-крюк? Поздно уже...

— Батон, знаешь Гаджиева? Мурада? С автосалонами?

— З-знаю. Страшный мужик. Тихий, вежливый, а глаза как у м-мертвеца. Зачем?

— Затем, что кто-то из его людей лазил на мою стоянку ночью. К «Солярису» Мирзоевой. Камеру выключили, Серому дали пять тысяч. Кто-то открывал её машину и что-то делал внутри.

Батон замолчал. Надолго.

— К-крюк, а зачем?

— Затем, что Мурад хочет мой бизнес. Весь. И не только эвакуаторы.

Тишина. Батон понял. Не часто с ним такое случается, но когда случается, молчание его становится другим: не тупым, а тяжёлым.

— К-крюк... а она? Мирзоева? Она з-знает?

— Нет. И пока не узнает. Мне надо сначала понять, что он подложил. Если подложил.

— А если подложил?

— Тогда у нас проблемы, Батон. У всех нас.

— К-крюк, мы не по т-телефону...

— Правильно. Не по телефону. Завтра. На стоянке. В шесть.

— В шесть утра?!

— В шесть утра, Батон. И не опаздывай.

Положил трубку. Положил телефон на стол. Откинулся на стуле и уставился в потолок.

Кто-то лазил в машину Мирзоевой. На моей стоянке. Под моими камерами. И мишень не она.

Мишень я.

Позвонил матери. Не знаю зачем. Потому что когда мне плохо, я звоню матери. Мне тридцать четыре, у меня восемь эвакуаторов и белый «Камаро», а я звоню маме.

— Жора? Десять вечера. Ты ел?

— Ел, мам. Хинкали. Папик отдал контейнер.

— Все четырнадцать?

— Все четырнадцать, мам.

— Вот и молодец. Ложись спать.

— Мам, я... ничего. Спокойной ночи.

— Жора. Ты что-то хотел.

— Нет, мам. Всё нормально.

Тишина. Мать слышит то, что я не говорю. Слышит тишину между словами. Тридцать четыре года, а она всё слышит.

— Жора, если у тебя проблемы, приезжай. Чай, хинкали, поговорим.

— Нет проблем, мам. Правда. Просто... скучаю.

— Вай, Жора! Скучаешь он! В двух кварталах живёт и скучает! Приезжай завтра на обед! И побрейся!

— Побреюсь, мам.

— Вот и давай. Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, мам.

Положил трубку. Допил чай. Помыл кружку. Поставил на полку. «Босс» надписью ко мне.

Сел. Открыл телефон. Пересмотрел запись с камеры ещё раз. Силуэт у «Соляриса». Два часа ночи.

Кто-то подложил что-то в её машину. Мирзоева ещё не знает. Может, уже нашла. Может, найдёт завтра. Может, никогда.

Но я знаю. И мне от этого знания тошно, потому что если Мурад подложил то, о чём я думаю, следы поведут ко мне. К «КрюкТрансу». К эвакуаторам. К гаражу отца. К Паяльнику. Ко всему, что я строил десять лет.

Выключил телефон. Лёг. Не спал.

На потолке тень от фонаря рисовала полосы, и я считал их, как Серый считает шаурму: бессмысленно и долго.

Телефон пиликнул. Уведомление. Телеграм. Новое сообщение в чате, где висело видео с тараном. Мирзоева разблокировала меня. Потом заблокировала. Потом снова разблокировала.

Я усмехнулся. Убрал телефон.

Завтра. Всё завтра. Камеры, Мурад, Серый, Батон, ворота, суд, Мирзоева, пластырь в почтовом ящике, который она найдёт утром и не поймёт, от кого.

Хотя поймёт. Кто ещё.