ПРОЛОГ. КРЮК

Серый спал, и это меня бесило.

Я пнул дверь бытовки ногой, потому что руки были заняты: в левой термос с чаем, в правой телефон, а между зубами зубочистка, которую я грыз с пяти утра, потому что нервничал. Хотя нервничать было не с чего. Или было. Я ещё не определился.

— Серый! ПОДЪЁМ!

Из-под одеяла торчали кроссовки. Серый спал в кроссовках. Охранник стоянки на сорок семь машин спал в кроссовках, завернувшись в одеяло, которое притащил из дома, и под головой у него лежала не подушка, а пакет с шаурмой. Холодной. Вчерашней.

— Серый, ара, ты чё, умер?!

Одеяло зашевелилось. Из-под него вылезла башка: лохматая, с отпечатком молнии от куртки на щеке и с таким выражением лица, что хотелось одновременно уволить и пожалеть.

— Крюк... пять утра ещё...

— Пять утра, рабочее время. Встал. Обход. Камеры. Журнал.

— Какой журнал, Крюк, я его вчера заполнил...

— Вчера ты записал «всё нормально» и нарисовал рожицу. Это не журнал, Серый. Это детский сад. Встал. Давай.

Он сел на топчане, свесив ноги, и зевнул так, что я увидел пломбу на верхней шестёрке. Двадцать пять лет парню, а мозгов как у табуретки. Но верный. Не ворует, не стучит, приходит вовремя, уходит поздно. Спит, правда, на посту, но это уже генетика, тут ничего не сделаешь.

Я вышел из бытовки и двинулся по стоянке.

Пять утра, апрель, Краснодар. Небо серое, воздух влажный, и всё вокруг в тумане, который лежал на машинах как мокрая тряпка. Сорок семь тачек стояли рядами, каждая на своём месте, каждая с номером на стойке. Мой бизнес, мой хлеб, моя территория.

Я крутил ключ на пальце и считал.

Первый ряд, двенадцать машин: три после ДТП, две на хранении, семь эвакуированных за парковку. Второй ряд, пятнадцать: два битых «Хёндая», «Шкода» без бампера, остальные штрафники. Третий ряд, двадцать: тут интереснее, тут стояли и те, о которых лучше не думать вслух.

— Серый!

Он уже плёлся за мной, застёгивая куртку и жуя шаурму. Одновременно.

— Камера на третьем секторе моргала вчера. Проверил?

— К-крюк, я думал, это ветер...

— Ветер. Камеру. Моргает. Ветром. Серый, ты слышишь, что ты говоришь?

— Ну... провод, наверное, отходит...

— Наверное. Или кто-то его отодвинул. Проверь. Сейчас. И если провод опять «отходит», я тебя самого отодвину. С работы.

Он кивнул и побежал к третьему сектору, дожёвывая шаурму на бегу.

Я остался один.

Крутил ключ. Смотрел на эвакуаторы: восемь штук, жёлтые, с логотипом «КрюкТранс», мой логотип, моя идея, мой дизайн. Ладно, дизайн рисовала Нарине, сестра, на коленке, за полчаса, за три тысячи и порцию маминых хинкали. Но идея моя: крюк, стилизованный под подпись. Как у рэперов, только для эвакуаторов.

Телефон зазвонил. Батон.

— К-крюк, доброе утро.

— Батон, если ты звонишь в пять утра, утро уже не доброе. Что?

— Т-тут клиент пришёл за тачкой. «Солярис» белый. Г-говорит, парковка оплачена.

— Квитанция есть?

— Г-говорит, в приложении. Скриншот п-показывает.

— Скриншот это не квитанция. Пусть платит штраф или идёт в офис с бумагой.

— О-она злая, Крюк.

Я перестал крутить ключ.

— Она?

— Б-баба. Чёрные волосы. Высокая. На к-каблуках. Злая, Крюк. ОЧЕНЬ злая. Она мне тут в-визитку сунула, «юрист» написано, и у меня п-печать выпала.

Я усмехнулся. Баба. Юрист. На каблуках. В пять утра.

— Батон, а ты-то чего на стоянке в пять утра?

— Д-да я тут ночевал. В салоне. На диванчике.

— Ты ночевал в «АвтоЮге»?

— А чего, т-там тепло. И диванчик м-мягкий. И никто не храпит. В отличие от моей кв-квартиры, где сосед сверху...

— Батон. Стоп. Баба. Злая. Каблуки. Дальше что?

— Она г-говорит, что если через полчаса машину не отдадут, она приедет на стоянку и з-заберёт сама.

Я рассмеялся. Громко, от живота, так что Серый обернулся от третьего сектора и вороны с забора снялись.

— Батон, пусть приезжает. Стоянка огорожена. Ворота заперты. Камеры работают. Ну, почти работают. Что она сделает?

— Н-не знаю, Крюк. Но она... у неё такие глаза. Как будто она у-уже решила.

— Решила что?

— Всё.

Я засмеялся ещё раз, но уже тише.

— Батон, справишься?

— А если н-нет?

— Тогда молись. Армянскому богу или русскому, без разницы. Главное, не отдавай машину без квитанции. Без бумажной квитанции. Скриншот не принимаем.

— П-принято, Крюк.

Положил трубку. Сунул зубочистку обратно в зубы.

Пять пятнадцать утра, а день уже начинался как цирк. Впрочем, у меня каждый день цирк, только я в нём не клоун. Я дрессировщик. Дрессирую Серого, Батона, восемь водителей эвакуаторов, трёх механиков, одного бухгалтера и одного мента, который каждый месяц приходит «проверять документацию», а на самом деле жрёт мамины хинкали и жалуется на жену.

Я дошёл до последнего ряда и остановился у «Мерседеса». Чёрный, Е-класс, 2023 год, тонировка, литые диски. Стоял третий день, документы чистые, хозяин не объявлялся. Если не заберёт через неделю, придётся звонить в ГИБДД.

Или не придётся.

Потому что этот «Мерседес» приехал не сам. Его привёз мой эвакуатор, ночью, с выключенными камерами, и ВИН у него к утру станет другим. Серёга Паяльник уже ждал в гараже отца, с инструментами, с пивом и с молчанием, которое стоило пятьдесят тысяч за машину.

Мой бизнес. Мой хлеб. Моя территория. И моя тюрьма, если когда-нибудь поймают.

Но не поймают. Я аккуратный. Я не жадный. Два-три раза в месяц, не больше. Дорогие тачки, чистая работа, никаких следов. Эвакуатор с машиной на платформе не вызывает подозрений, потому что это мой бизнес. Я перевожу машины каждый день, по двадцать штук. Одна лишняя ночью, без документов, с перебитым ВИН, кто заметит? Никто. Потому что система работает.

Телефон опять. Батон.

— К-крюк.

— Чего?

— Она у-уехала.

— Ну и славно.

— Но она... она пообещала, что вернётся. И что она п-привезёт юриста, оценщика и к-квитанцию. И что мы «заплатим за каждый час простоя».

— Батон, это стандартная угроза. Каждый второй так говорит.

— Да, но к-каждый второй не стучит каблуком по моей стойке так, что у-у меня визитница упала.

Я хмыкнул.

— Как её зовут?

— М-мирзоева. Карина. В-вот, визитку оставила. «ЮгСтрах», отдел урегулирования убытков.

Страховая. Оценщик. Юрист по образованию. На каблуках, в пять утра, с визиткой, которую она швыряет на стойку так, что визитница падает. Женщина, которая знает, сколько стоит профнастил, сколько стоит эвакуация и сколько стоят нервы.

Интересно.

— Батон, выкинь визитку.

— З-зачем?

— Затем. Не связывайся. Страховые оценщики, ара, это хуже ментов. Менты хотя бы хинкали едят и уходят. А эти копают, пока не докопаются.

— П-понял, Крюк.

Он не понял, но хотя бы замолчал.

Я пошёл обратно к бытовке. Серый стоял у третьего сектора и ковырял провод камеры отвёрткой с таким видом, будто разминировал бомбу.

— Серый, работает?

— Щас, Крюк, ещё минутку...

— Серый. Если ты мне камеру сломаешь окончательно, я тебя на эвакуатор посажу. Не за руль. На платформу. И повезу по городу. С табличкой «Идиот месяца».

— Крюк, я п-починил! Работает! Вот, смотри!

Показал экран телефона. Камера третьего сектора: изображение чёткое, угол правильный, дата и время в углу. Нормально.

— Молодец. Первый раз за неделю. Иди, допивай чай, и чтоб через десять минут журнал был заполнен. Нормально заполнен. Без рожиц.

— Без рожиц, Крюк. Понял.

Ушёл. Я остался один, у ворот, и закурил. Ну, не закурил, я не курю, но зубочистку менять пора, эта уже в щепки.

Шесть утра. Туман начал расползаться, и стоянка проступала из серого как фотография в проявителе. Жёлтые эвакуаторы, ряды машин, забор из профнастила, ворота с замком. Мой мир.

Отец позвонит в семь, как всегда. Спросит: «Сынок, завтракал?» Я скажу: «Да, папик.» Он скажет: «Врёшь. Приезжай, мать хинкали сделала.» Я скажу: «Папик, мне некогда.» Он скажет: «Некогда ему. Тридцать четыре года, некогда, холостой, не ест. Ара, ты меня убиваешь.» И положит трубку. А через десять минут мать перезвонит и скажет то же самое, только громче и с тапком в голосе.

Семья. Армен Петросян, пятьдесят восемь лет, автомеханик, руки в масле с шестнадцати лет, тихий, работящий, мой бог и мой страх. Потому что если папик узнает, чем я занимаюсь по ночам в его гараже, он меня убьёт. Не тапком. Домкратом.

Ануш Петросян, пятьдесят шесть, метр пятьдесят два, повар в ресторане «Арарат», хинкали, долма, чай с мятой и тапок. Тапок летает со скоростью света и с точностью баллистической ракеты. Я его боюсь больше, чем ментов, больше, чем конкурентов и больше, чем перспективу сесть на пять лет по сто шестьдесят шестой.

Нарине, двадцать восемь, сестра, салон красоты, заочница, стрижёт мне брови бесплатно и ругает за то, что я до сих пор один. «Жора, ты когда женишься?» Никогда, Нарине. Или завтра. Зависит от настроения и от того, встречу ли я бабу, которая выдержит меня дольше месяца.

Пока не встретил.

Телефон пиликнул. Уведомление от камеры на въезде. Я открыл приложение, и на экране появилась картинка: ворота стоянки, утренний свет, и у ворот стоит женщина.

Высокая. В юбке-карандаш. На каблуках. С сумкой через плечо и с таким выражением лица, что забор, кажется, покачнулся.

Я увеличил картинку. Чёрные волосы до плеч, смуглая кожа, каблуки сантиметров семь, и она смотрела не на ворота, а на забор. На двухметровый забор из профнастила. Смотрела так, будто примерялась.

Да ладно. Не полезет.

В юбке. На каблуках. Через двухметровый забор.

Я достал новую зубочистку, сунул в зубы и уставился в экран.

Она подошла к забору. Потрогала верхний край рукой. Посмотрела на свои каблуки. Посмотрела обратно на забор.

И сняла каблуки.

Нет. Нет-нет-нет. Она не...

Мой телефон чуть не выпал из рук.

— Серый! СЕРЫЙ!! ИДИ СЮДА! БЫСТРО!!

Серый выскочил из бытовки с кружкой в руке:

— Чего, Крюк?!

— Смотри! СМОТРИ НА КАМЕРУ!!

Он подбежал, глянул в экран и открыл рот.

На экране женщина в юбке-карандаш, босиком, с каблуками в одной руке и с сумкой в другой, цеплялась за верх профнастила. Подтягивалась. Перекидывала ногу.

— Крюк... она лезет...

— ВИЖУ, ЧТО ЛЕЗЕТ! БЕГИ ТУДА! ОСТАНОВИ ЕЁ!

— А как?!

— НЕ ЗНАЮ! КРИКНИ! ПОМАШИ РУКАМИ! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ!!

Серый побежал.

А я стоял, смотрел в телефон и не мог оторваться.

Она перелезла. Юбка треснула по шву, я услышал это даже через камеру, хотя камера без звука. Приземлилась на гравий, босиком, и побежала к белому «Солярису» в третьем ряду.

Серый добежал до ворот, встал перед ними, раскинул руки и заорал что-то, чего я не слышал.

Она села в «Солярис». Завела.

И поехала прямо на ворота.

Серый отпрыгнул. За секунду. Может, за полсекунды.

Удар.

Профнастил согнулся, заскрежетал, полетели куски. Ворота вылетели на улицу, один створ покатился по асфальту, как монета. «Солярис» вылетел на дорогу с царапинами на бампере и вмятиной на крыле, развернулся и уехал.

Тишина.

Серый стоял у пустого проёма, где раньше были ворота, с кружкой в руке, и чай капал ему на кроссовки.

Я смотрел в телефон.

Потом пересмотрел запись. С начала.

Потом ещё раз.

И ещё.

А потом я засмеялся. Так, как не смеялся давно: от живота, до слёз, до икоты, сгибаясь пополам, хватаясь за колено, роняя телефон на гравий. Зубочистка вылетела изо рта и улетела куда-то под эвакуатор.

Позвонил Батону. Тот взял с первого гудка.

— К-крюк?

— Батон. Ты видел?

— Ч-что видел?

— Камеры. Стоянка. Ворота.

— Н-нет, а что...

— Она приехала, Батон. Твоя баба с каблуками. Мирзоева. Знаешь, что она сделала?

— Ч-что?

— Перелезла через забор. В юбке. На каблуках. Ну, каблуки сняла. Потом села в свой «Солярис». И ВЫНЕСЛА МОИ ВОРОТА.

Тишина.

— К-крюк... ты серьёзно?

— Мамой клянусь, Батон. Я запись сейчас пересматриваю четвёртый раз. Она, сука, ВЕЛИКОЛЕПНАЯ. Она вынесла ворота на «Солярисе». Профнастил по всей улице валяется. Серый стоит как памятник с кружкой. А она уехала. Босиком. В рваной юбке. С разбитым бампером.

— К-крюк, она сумасшедшая.

— Она офигенная, Батон. Офигенная.

— Но... ворота...

— Ворота я починю. А вот таких баб я не видел. Никогда. За тридцать четыре года.

Батон молчал. Потом тихо:

— К-крюк, а сколько стоят ворота?

— Тридцать тысяч. С установкой пятьдесят.

— А в иске н-напишем?

Я замолчал. Крутил ключ. Думал.

— Триста. Напишем триста.

— К-крюк, это же...

— Это бизнес, Батон. Она мне ворота разнесла, я ей встречный иск. Она мне за незаконную эвакуацию, я ей за ворота. Увидимся в суде. А теперь давай, пробей мне адрес этой Мирзоевой Карины из базы эвакуации. Мне с ней надо поговорить.

— П-поговорить или...

— Поговорить, Батон. Для начала.

Положил трубку. Поднял телефон с гравия. Открыл запись. Пересмотрел ещё раз.

Вот она трогает забор. Вот снимает каблуки. Вот лезет, юбка трещит, она подтягивается, перекидывает ногу, и на секунду видно коленку, ободранную о профнастил. Вот бежит к «Солярису». Вот заводит. Вот газует. Вот Серый раскидывает руки. Вот удар.

Мирзоева Карина. «ЮгСтрах». Оценщик. Юрист.

Я сунул новую зубочистку в зубы, похлопал по карману, где лежали ключи от «Камаро», и пошёл к машине.

— Серый! Ворота закрой! Ну, в смысле... проём загороди! Чем-нибудь! И камеру не трогай!

— К-крюк, а чем загородить?!

— Эвакуатором, Серый! Поставь эвакуатор поперёк! И сиди! И не спи!

— П-понял!

Не понял. Но сел.

А я завёл «Камаро», вырулил со стоянки через запасной выезд и поехал. Куда? Пока не знал. К Батону за адресом. Или к отцу за хинкали. Или просто по городу, пересматривая запись на каждом светофоре и ржа так, что водитель «Газели» рядом показал мне у виска.

Телефон зазвонил. Мать. Шесть тридцать, как по расписанию.

— Жора, ты завтракал?

— Да, мам.

— Врёшь. Приезжай, хинкали горячие.

— Мам, мне некогда, у меня ворота вынесли.

— Какие ворота?

— На стоянке. Баба на «Солярисе» протаранила.

Мать замолчала. Потом:

— Жора. Баба, которая таранит ворота, это не баба. Это стихийное бедствие. Держись от неё подальше.

— Мам, я не могу. Она мне ворота должна.

— Ворота ей должна! А ты ей машину должен, которую ты забрал! Это ведь ты забрал?!

— Мам, откуда ты...

— Я мать, Жора! Я ВСЁ знаю! Верни ей машину, извинись и не лезь! Она тебя сожрёт!

— Мам, она юрист.

— ВОТ ВИДИШЬ!! ЮРИСТ!! ЭТО ЖЕ ХУЖЕ МЕНТА!! ЮРИСТЫ, ЖОРА, ЭТО ЛЮДИ, КОТОРЫЕ РАЗГОВАРИВАЮТ ПАРАГРАФАМИ!! ТЫ ДАЖЕ «ЗДРАВСТВУЙТЕ» ПАРАГРАФОМ НЕ СКАЖЕШЬ!!

— Мам, я приеду за хинкали. Через час.

— Через полчаса! И побрейся!

Положила трубку.

Я ехал по Краснодару, крутил ключ и насвистывал. Армянскую мелодию, которую не помнил, откуда знаю, она сама лезла из меня, как масло из старого двигателя.

На телефоне застыла картинка с камеры. Ворота. Женщина у забора. Каблуки в руке.

Мирзоева Карина.

Ну, красавица. Давай. Посмотрим, кто кого.

Телефон пиликнул. Сообщение от Батона: «Адрес нашёл. ЮМР, улица Трудовой Славы. К-квартира 47. И, Крюк, она правда юрист. У неё д-диплом Кубанского. С отличием.»

Я убрал телефон. Крутил ключ.

С отличием. Конечно. Баба, которая выносит ворота на «Солярисе», не может быть троечницей.

Светофор переключился на зелёный. Я газанул и выехал на Ростовское шоссе, мимо салона «АвтоЮг», где Батон сидел за стойкой со своей печатью и визитками, мимо гаража отца, где Паяльник ждал «Мерседес», мимо всей моей жизни, которая пахла бензином, маслом и чужими тачками.

А навстречу ехал белый «Солярис» с разбитым бампером, и за рулём сидела босая женщина с ободранными руками, которая ещё не знала, что я уже еду к ней.