ГЛАВА 3. Кровь

* * *

Рация ожила на рассвете. Хрип, треск, и голос Михалыча, сиплый, севший, будто старик не спал всю ночь.

— Виктор. Слышишь?

— Слышу.

— На тропе. У Волчьего ключа. Нехорошее. Кровь. Не звериная. Иди, посмотри.

Не звериная. Михалычу шестьдесят лет, из них сорок в тайге. Если говорит «не звериная», значит, не звериная. Он звериную кровь от человеческой отличает по цвету, по запаху, по тому, как она засыхает на камнях. Медвежья густая, тёмная, тяжёлая. Лосиная светлее, пахнет железом и травой. Человеческая другая. Сладковатая, с металлическим привкусом, который чувствуешь языком, даже когда нюхаешь.

— Давно?

— Не свежая. Две-три недели, может, больше. Дожди смыли частично, но на камнях осталась. И ещё, Виктор... Земля рядом, копаная. Яма неглубокая, присыпанная. Не звериная нора. Человек копал.

Я достал нож из ножен и держал в руке. Лезвие холодное, не успело нагреться от ладони.

Волчий ключ. Та самая тропа, где батю нашли с пулей в спине двадцать шесть лет назад. На этой тропе закончилась одна жизнь и началась другая, моя. Та, в которой я не сын егеря, а сам Егерь, с ножом, с карабином, с правилами.

И теперь на этой тропе опять кровь. Человеческая.

Три недели назад приезжал Сенатор с четырьмя людьми. Чёрные джипы, дорогие костюмы, рожи городские. Охота два дня, кабан, водка, базар у костра. Уехали. Все уехали. Я считал: четверо приехали, четверо уехали, плюс Сенатор. Пять приехали, пять уехали.

Или не пять?

— Михалыч. Никому ни слова. Жди на кордоне. Буду через два часа.

— Понял, Виктор. Жду.

Убрал рацию на пояс, нож в ножны, карабин на плечо.

— Серый.

Он вошёл с крыльца бесшумно, как всегда. Волчья фамилия не случайность: ходит мягко, тихо, без лишнего.

— Собирайся. На Волчий ключ. Михалыч нашёл кровь. Человеческую.

Серый не переспросил и не уточнил. Кивнул, взял ружьё с рюкзаком, и через минуту стоял у двери, готовый. За это и держу: ни одного лишнего слова, ни одного лишнего движения.

— Собак оставляем. Зверя на привязь.

— А баба?

— Спит. Бабай присмотрит.

Вышли до света. Тайга стояла в предрассветной мути, серая и сырая, без теней. Тропа вела на запад, мимо ручья, через старую гарь и по хребту. Я шёл быстро, Серый рядом, шаг в шаг. Молча.

Я думал.

Сенатор пользуется моей территорией три года. Приезжает два-три раза в сезон. Охота — официально. Тёрки, стрелки и базар — неофициально. Площадка для встреч без камер, без связи, без свидетелей. Платит хорошо, за молчание ещё лучше.

Правила простые. Первое: на моей территории мои законы. Второе: стрелять только зверей. Третье: никакой мокрухи. Четвёртое: уехали, как приехали, чисто и без следов.

Если Сенатор нарушил третье правило на МОЕЙ территории и без моего ведома, это не просто нарушение. Это оскорбление. По понятиям за такое спрашивают. Жёстко.

Два часа через тайгу, и мы у Волчьего ключа. Михалыч ждал на тропе с Туманом, старой лайкой, седой по морде и слепой на один глаз. Но нос у Тумана рабочий: зверя чуял за километр, а человека за два. Туман лежал у ног хозяина и не поднимал головы, только ноздри вздрагивали, втягивая воздух. Чуял. Не зверя. Другое.

Михалыч стоял, опираясь на палку, и лицо у него было такое, какого я за тридцать лет знакомства видел два раза. Первый раз, когда нашли батю. Второй — сейчас.

— Здесь, — Михалыч показал палкой.

Камни у тропы. Серые, плоские, мокрые от росы. И на двух из них пятна, тёмные, бурые, въевшиеся в поверхность. Дождь смыл верхний слой, но камень впитал и держал.

Я присел и потрогал пальцем. Сухое, шершавое, с коричневым оттенком. Понюхал: металл, сладкое, и что-то ещё, едва заметное, чего у звериной крови нет. Человеческое.

Ёб твою мать.

— Серый. Смотри вокруг, гильзы, следы, тряпки, что угодно. Не топчи.

Серый кивнул и ушёл веером, как учил. Медленно, глядя под ноги, раздвигая ветки руками. Охотовед, это и есть его работа: читать лес, как книгу.

Я пошёл к яме. Она была в десяти метрах от камней, за выворотнем, между двух кедров. Неглубокая, полметра, может, чуть больше. Присыпанная хвоей и ветками, свежими, не прошлогодними, а ломаными, с зелёной хвоей, которая ещё не пожелтела. Три недели, хвоя желтеет за месяц, считай, календарь.

Земля вокруг ямы была примятая и утоптанная. Здесь стояли двое, может, трое, стояли долго, переступали и курили. Один окурок в траве, размокший. Фильтр белый, без маркировки, городские сигареты, не самокрутка.

Копали не лопатой, а складной сапёрной: следы на стенках ямы ровные, с характерным полукруглым профилем. Военная сапёрка. Городские охотники такие не носят, а профессионалы носят.

Рядом три гильзы. Латунные, девятимиллиметровые. Я подобрал одну и покрутил в пальцах. «ЛПЗ» на донце. Боевые, не охотничьи. Из пистолета, не из карабина и не из ружья. Пистолет на охоте не носят. Пистолет носят те, кто охотится на людей.

Серый вернулся через двадцать минут.

— Нашёл. Следы от обуви, два размера. Один сорок третий, подошва рифлёная, военная. Второй сорок первый, гладкая, городская. И волок от камней к яме. Волокли тяжёлое, килограммов семьдесят — восемьдесят, по продавленности хвои видно.

Семьдесят-восемьдесят кило. Вес взрослого мужчины.

Я встал и взял нож в руку. Не для защиты, а для мышления. Когда нож в руке, думается яснее. Привычка с зоны: сталь в ладони, голова работает.

Кто-то на моей территории три недели назад застрелил человека из пистолета, оттащил тело к яме, закопал, присыпал ветками и уехал.

Сенатор. Или его люди. Больше некому. Три недели назад на территории были только они. Приехали пятеро, уехали... я считал пятеро. Но считал по машинам, а по головам не считал. Не мой базар считать чужие головы.

Теперь мой.

Теперь одна из этих голов, может, лежит в яме на моей тропе, у Волчьего ключа, где лежал мой отец с пулей в спине. И это не совпадение, потому что в тайге совпадений не бывает. Бывают следы и тот, кто их оставил.

— Серый. Фотографируй всё. Камни, яму, гильзы, следы. Потом закопай обратно, как было. Ветки положи, чтобы не заметно.

— Копать будем? — он кивнул на яму.

— Не сейчас. Не здесь. Не вдвоём.

Не потому что не хочу знать, что в яме. А потому что если там то, что я думаю, это уже не квоты и не журнал. Это мокруха. И если раскопаю, назад не закопаешь: ни яму, ни знание, ни последствия.

Серый фотографировал молча и тщательно. Рацию я убрал. Михалычу кивнул: «Молчи. Ни слова никому. Особенно бабе.»

— Какой бабе?

— Инспекторша. Из Москвы. С проверкой. У нас на базе.

Михалыч посмотрел на меня, на яму, на камни с кровью. Провёл ладонью по бороде, седой, козлиной, прокуренной.

— Виктор. Инспекторша и кровь на тропе. Одновременно. Ты веришь в совпадения?

— Нет.

— И я нет.

Обратно шли быстрее. Я впереди, Серый сзади, молча. Тайга вокруг шумела, и в этом шуме я слышал то, чего раньше не слышал: чужое. Кто-то ходил здесь три недели назад с пистолетом и сапёрной лопатой. Ходил по моим тропам, дышал моим воздухом, копал мою землю. И я не знал.

Это хуже крови и хуже трупа. Это потеря контроля. Кто-то зашёл на мою территорию, сделал то, что хотел, и я не заметил.

Нож в руке горячий, крутил не останавливаясь, олений рог скользкий от пота.

Рация зашипела. Бабай. Голос нервный и быстрый. Бабай не нервничает никогда, он две ходки, казан и юмор. Если Бабай нервничает, значит, мир перевернулся.

— Егерь. Баба твоя ушла. На запад. С рюкзаком. Час назад. Я не успел. Она Зверю сказала «лежать», и он ЛЁГ. Мой Зверь по её команде!

Какого хера.

КАКОГО ХЕРА?!

— Бабай. Когда точно?

— Час, может, час десять. Я шулюм варил, вышел, а её нет. И Зверь скулит у ворот. Она через задний двор, мимо генератора, на тропу к ручью. Я по следам проверил.

На запад. К ручью. Мимо старой засидки. К западному участку. К крови. К яме. К тому, что она не должна видеть.

Я побежал. Не по тропе, а напрямик, через бурелом и мокрый подлесок, перепрыгивая стволы и продираясь сквозь ельник, который хлестал по лицу и рвал камуфляж. Ветка по скуле, острая, с хвоёй, кровь на щеке, но своя, не считается. Серый за мной, тяжело, матерясь сквозь зубы. Я его не слышал, слышал только свои шаги и время, которое утекало.

Час. Она ушла час назад. Быстрым шагом четыре километра за сорок минут. Значит, уже на месте или рядом.

Баба одна, без оружия, на тропе, где кто-то закопал тело. Баба, которой я вчера врал про гнездовье ястреба и которая не поверила. И пошла проверять. Одна.

Рогова, ты дура? Или из тех, кого останавливать бесполезно?

Второе. Конечно, второе. Дура не дошла бы до крови, дура сидела бы в избушке, писала протокол про квоты и ждала конверт. Эта взяла рюкзак, обошла собаку, вышла через задний двор и пошла на закрытый участок. По МОИМ тропам, в МОЁМ лесу, за МОЕЙ спиной.

Если найдёт, запишет. Сфотографирует. Возьмёт пробы. Вернётся, и тогда пойдут вопросы, которых я не хочу, и протоколы, которых я не хочу. Следственная группа, вертолёт, люди в форме на моей территории.

Или хуже. Если те, кто закопал, оставили не только гильзы. Если на тропе не только кровь. Если...

Не думать. Бежать.

Пятнадцать минут, и я увидел её.

На тропе, у тех камней, на корточках. Рюкзак на земле, раскрытый. Пробирки в ряд на плоском камне, фотоаппарат в руке, блокнот на колене. Платок сбился набок, голубой и мятый.

Она работала. Спокойно, методично, как на лабораторной. Ватной палочкой снимала образец с камня, опускала в пробирку, закрывала, маркировала. Следующая.

Профессионал. На тропе с кровью. Одна.

Я вышел из-за деревьев, тяжело дыша. Пятнадцать минут бега через бурелом, сто пять кило живого веса. Не бегун, егерь. Бегать не моё.

Она подняла голову. Без испуга, без рывка, без крика. Подняла и посмотрела, зелёное с жёлтым, ровно и спокойно. Как будто ждала.

— Что ты здесь делаешь?

— Работаю. — Она подняла пробирку с тёмно-бурой ваткой за стеклом. — Это кровь. На вашей территории. Человеческая. Объясните?

Я смотрел на неё, на пробирки, на фотоаппарат, на блокнот с пометками, на платок, голубой и мятый. Нашла. Сама, без подсказки, без навигатора, без проводника. По карте, по интуиции, по чутью. Пришла и нашла ту же кровь, те же камни, ту же тропу.

Потому что профессионал. Который не берёт конвертов, который ходит одна в тайге, который не боится крови на камнях.

— Ты одна ушла на закрытый участок. Без предупреждения, без оружия. Где медведица с годовалыми.

— Медведица южнее, следы у ручья, на километр ниже. Я проверила. Здесь медведя нет. Здесь кровь, человеческая. И вы это знали. Потому что побежали. Не пошли, а побежали. А вы, Виктор Андреевич, не бегаете. Никогда. Вы ходите, медленно, по метру. И вдруг побежали.

Ёб. Твою. Мать.

Она не просто нашла кровь. Она прочитала меня. По шагам, по дыханию, по тому, что я бежал. Она эколог, она читает следы. И мои тоже.

Серый вышел из леса сзади, с ружьём, мокрый по пояс от подлеска.

— Егерь, я...

— Молчи.

Молчит.

Я присел рядом с ней на корточки, колено к колену, почти. Она не отодвинулась.

— Что ты нашла?

— Кровь. Человеческая. Три-четыре недели. На камнях минимум два пятна, рядом вырытая земля, присыпанная свежими ветками. И вот это.

Она раскрыла ладонь, и на ладони лежала гильза. Латунная, девятимиллиметровая, с той же маркировкой «ЛПЗ» на донце.

— Боевой патрон, — она, ровно. — Не охотничий, пистолетный. На территории охотхозяйства, где стреляют из ружей и карабинов. Боевой пистолетный патрон и кровь. Человеческая. Виктор Андреевич, я задам один вопрос, и мне нужен честный ответ.

Я смотрел на гильзу в её ладони, на тонкие пальцы в мозолях, с грязью под ногтями от хвои. На пробирки с бурой ваткой. На блокнот.

— Вы знали?

Два варианта. Соврать — она поймёт, потому что читает следы. Сказать правду — и тогда мы оба в этом.

— Узнал сегодня. Михалыч доложил по рации на рассвете.

Она смотрела на меня долго, без моргания. Считывала: ложь, правда, полуправда?

— И что вы сделали?

— Пришёл, посмотрел, увидел то же, что и ты. Камни, кровь, яму, гильзы. Потом Бабай сказал, что ты ушла сюда, и я побежал.

— Побежали почему?

— Потому что на моей территории мокруха. И ты одна, без оружия, пришла на место, где кого-то замочили. И тот, кто замочил, может ещё здесь.

Она опустила гильзу в пробирку, закрыла и промаркировала.

— Тот, кто замочил, вы знаете, кто?

— Предполагаю.

— Кто?

— Люди, с которыми лучше не связываться. Ни мне. Ни тем более тебе.

— Я инспектор, моя работа...

— Твоя работа — квоты и лицензии. А это пуля в человека. Разница чувствуешь?

Тишина. Тайга вокруг, кедры, ветер, птицы. И двое на корточках на тропе у Волчьего ключа над камнями с человеческой кровью.

Она поправила платок и завязала тугим узлом, крепко, до белых пальцев.

— Чувствую. Разницу чувствую. Между штрафом и трупом, между протоколом и убийством. Но я нашла. И я не уеду.

— Рогова...

— Не. Уеду.

Два слова. Тихо, без крика и без надрыва. Как точку ставят карандашом в блокноте.

Серый за моей спиной переступил с ноги на ногу. Ждал, что скажу, что сделаю, какой приказ. Я молчал, потому что приказа не было. Потому что эта баба с пробирками и блокнотом только что поставила меня в положение, в которое не ставил никто. Ни Сенатор, ни зэки, ни медведь в зимовке третьего года.

Она нашла. И осталась.

Я посмотрел на неё. На зелёные с жёлтым. На платок, мятый и голубой, завязанный в кулак. На руки в земле и хвое, с пробиркой крови.

И нож на поясе обжёг, не ладонь, а всё бедро, через ткань, через кожу.

Потому что впервые за двадцать лет на моей территории не я решал. Она решила. За себя и за меня.

В тайге нет чужих. Она стояла на тропе с кровью и не была чужой.

Это хуже крови, хуже трупа и хуже Сенатора. Это две тропы, которые сошлись в одну. И по этой одной теперь идти обоим.