ПРОЛОГ. Территория

* * *

Рация захрипела на третьем километре.

— Егерь, гости на подъезде. Два джипа. Час максимум.

Серый. Голос ровный, без лишнего. За это и держу.

— Принял.

Убрал рацию на пояс, машинально провёл ладонью по ножу. Рукоять тёплая, гладкая, привычная. Каждые десять минут проверяю: нож, карабин, собаки. Всё на месте, значит, жив.

Зверь шёл впереди, опустив морду к земле. Рваное ухо дёргалось на каждый шорох. Волк порвал зимой пятнадцатого, а Зверь ему горло вскрыл и принёс мне, как подарок. Положил на крыльцо и сел рядом, весь в крови. Ждал, пока похвалю. Похвалил.

Белка и Стрелка шли веером правее, носы к хвое. Работали чисто и молча, как учил.

Тропа петляла между кедрами, и я считал следы. Лось вчерашний, шёл к солонцу. Кабан ночной, секач, по глубине копыт килограммов на сто пятьдесят. Для гостей то, что нужно. Подведу под выстрел, как тарелку к столу. Они выстрелят, попадут или нет. Чиновники стреляют, как пьют: много, громко, мимо цели.

Остановился у ручья, зачерпнул воды. Ледяная, до ломоты в зубах.

Моя вода. Мой ручей. Мой лес от Кедрового кордона до Чёрных болот, от Сохатиного хребта до реки. Шестьдесят тысяч гектаров, и каждую тропу я знаю, как линии на ладони. Каждый выворотень, каждую берлогу, каждый водопой. И каждого, кто сюда заходит.

В тайге нет чужих. Есть свои, есть звери, есть мёртвые. Третьего нет.

Вернулся к базе за час до гостей. Бабай уже возился на кухне, шулюм с утра томился в казане, и по дому тянуло дымом и бараниной. Зверь лёг у порога, уткнув нос в щель под дверью.

— Егерь, опять гости? — Бабай вытер руки о фартук. — Сколько тарелок ставить или сразу гробов?

— Три тарелки. Гробов не надо. Пока.

— «Пока» — моё любимое твоё слово, Егерь. Всегда оставляет пространство для манёвра.

Бабая я знаю двадцать лет. Две ходки, татарский юмор и кухонный нож на поясе, который острее моего таёжного. Готовит так, что после его шулюма люди подписывают что угодно. Может, в этом и секрет: не в стрелках решаются дела, а в шулюме.

Гости приехали в одиннадцать. Два чёрных джипа по грунтовке, за километр слышно, грязь из-под колёс фонтаном. Городские, сразу видно: ботинки новые, куртки без единой царапины, руки мягкие, без мозолей. Канцелярские руки. Бумагу мнут, а не топорище.

Двое дельцов и один чиновник. Имена не мои, лица не мои, дела не мои. Моё дело — территория и молчание.

— Ну, Егерь, — первый делец вылез, хлопнул дверью, огляделся, — сколько лет тебя знаю, а каждый раз как в первый раз. Глушь, аж в ушах звенит.

— Это не глушь. Это тишина. Разные вещи.

Он хохотнул. Не понял разницы. И не поймёт.

Чиновник вылез последним. Грузный, в камуфляже с иголочки, с ружьём, которое стоило как мой УАЗ. Ружьё чистое, ни разу не стреляное. Я по затвору вижу: смазка заводская, не переложенная. Ствол ни разу не грели.

Охотник, мать его.

Повёл на кабана после обеда. Секач вышел к водопою, как и рассчитывал, ровно в три, когда тени вытянулись по распадку. Я подвёл гостей на семьдесят метров, идеальную дистанцию, а Зверя оставил на привязи, чтоб не спугнул.

Чиновник стрелял первым. Мимо.

Вторым. Мимо. Кабан дёрнулся, но не ушёл: водопой для секача важнее выстрела, если пуля не задела.

Третьим попал. В лопатку. Кабан рухнул, дёрнул ногами и затих.

Чиновник обернулся ко мне с лицом именинника. Ждал чего-то. Похвалы, может.

Я кивнул. Хватит.

Вечером развели костёр. Бабай разделал кабана, жарил рёбра на углях, и жир капал в огонь с шипением. Водка на столе, гранёные стаканы, хлеб чёрный. Без затей, потому что тайга не любит затей.

Чиновник хлопнул третий стакан и раскраснелся, расстегнул камуфляж до пуза.

— Егерь! Иди к нам. Чего сидишь, как бирюк?

— На посту.

— Какой пост, тут же лес, кого караулишь?

— Лес и караулю.

Дельцы переглянулись и усмехнулись. Для них я обслуга: мужик с ружьём, который водит дичь под выстрел и молчит за конверт. Пускай думают. Моё требование одно: чтоб платили и уезжали.

Они пили и разговаривали тихо, наклоняясь к огню. Я сидел поодаль, спиной к костру, лицом к лесу. Карабин на коленях. Слушал не их, а лес. Их разговор не моё дело: кто кому должен, кто с кем делит, кто кого кинул. Их мир, их тёрки, их базар. А мой — вот он: кедры, небо, угли, и где-то далеко сова, глухая, ночная, зовёт вторую.

И тиканье часов на запястье. Командирские, отцовские, механические. Единственный звук, с которым засыпаю каждую ночь.

Батя носил их тридцать лет. Я ношу пятнадцатый. Тикают ровно. Как и он тикал ровно, до того дня, когда перестал.

Пуля в спину на тропе у Волчьего ключа. Нашли через двое суток. Я нашёл. Батя лежал лицом вниз, руки вытянуты вперёд, будто полз, и хвоя под ним набухла тёмным. Карабин рядом, на ремне. Не успел снять, не ждал. Потому что в спину не ждёшь.

Тех двоих я тоже нашёл. Через три года. Тайга терпеливая, и я терпеливый. Подробностей не будет: тайга умеет молчать, и я умею.

Нож на поясе — батин, дедов. Лезвие двадцать сантиметров, рукоять из оленьего рога, самоковка. Три поколения егерей, одно лезвие. Не тупится. Как и я.

Гости уехали в десять вечера. Фары поползли по грунтовке, как два глаза зверя, уходящего в темноту. Конверт остался на столе, и я пересчитал у печки, при свете огня. Двести тысяч. За молчание, за территорию, за кабана, которого чиновник убил с третьего выстрела и теперь считает себя охотником.

Ладно. Пускай считает. Мне конверт, ему история для друзей. Каждому своё.

Убрал деньги в сейф, за шкурами. Подкинул полено в печку. Зверь лежал у порога, Белка под столом, Стрелка на крыльце караулила. Порядок. Всё на месте.

Спутниковый телефон зазвонил в одиннадцать.

Серый. Голос тот же, ровный. Но пауза перед первым словом на секунду длиннее обычного. Секунда — немного для города. Для тайги — много.

— Виктор. Тут тема. Из Москвы звонили. К тебе едет инспекторша. Экологическая. С проверкой. Завтра.

Я снял нож с пояса и провёл пальцем по лезвию. Сталь тёплая, отцовская, живая. Покрутил в пальцах, глядя на огонь в печке.

— Инспекторша. Экологическая. Завтра.

— Завтра, — подтвердил Серый. — Рогова. Из Росприроднадзора. Одна приедет.

Одна. Баба одна в тайгу с проверкой. Либо дура, либо из тех, кого останавливать бесполезно. И те и другие опасны: первые наломают, вторые найдут.

А находить здесь есть что.

Вогнал нож в столешницу. Лезвие вошло на три пальца и замерло, покачиваясь.

— Пусть приезжает. Посмотрим, что за зверь.

Положил трубку.

Последний проверяющий приезжал три года назад. Толстый мужик с портфелем. Пробыл двое суток, уехал с конвертом, молча. Все приезжают и все уезжают с конвертом. Все молчат.

Командирские тикали на запястье в темноте. Зверь поднял голову от порога, посмотрел на меня, фыркнул и снова уткнулся в лапы.

Нож торчал из стола и покачивался. Как маятник. Как то, что качается перед тем, как упасть.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»