ГЛАВА 1. След

* * *

Бабай поставил на стол третью кружку и посмотрел на меня.

— Лишняя, — я отодвинул кружку.

— Для гостьи. Ты ж сам вчера, Егерь: «Пусть приезжает». Вот и приедет. Бабы чай любят. С сахаром.

— Откуда знаешь?

— Две ходки, Егерь. За это время многое про баб узнаёшь. В основном — что от них одни неприятности. Но чай с сахаром.

Я убрал кружку в шкаф. Не будет никакого сахара. Проверяющая приедет, получит документы, напишет протокол и уедет. С конвертом или без — посмотрим. Но чай с сахаром — это уже гостеприимство, а гостеприимство — это когда рад. Я не рад.

Серый позвонил в девять.

— Выехала. Из посёлка. На нашей «Буханке», Кузьмич дал старую.

— Одна?

— Одна.

— Оружие?

— Кузьмич не видел.

Баба. Одна, без оружия, в тайгу, на старой «Буханке».

Я перебирал в голове, кто мог настучать. Кузьмич из посёлка не стал бы, ему за аренду машин плачу. Глебыч из лесхоза тоже нет, я ему дрова зимой вожу бесплатно, за молчание. Залётные? Охотники из Красноярска, которых не пустил в прошлом сезоне? Могли. Обиделись и накатали жалобу. Городские обижаются не кулаками, а бумагой.

Ладно. Приедет, разберёмся. На моей территории мои правила. Проверяющие приезжали и раньше, шесть раз за двенадцать лет. Все уехали — с конвертами, с улыбками, с водкой в багажнике. Ни один не задержался дольше трёх дней. Тайга давит, городских давит особенно: тишина, темнота, расстояния. К третьему дню начинают нервничать, к четвёртому собирают вещи.

Я вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Нож на поясе, карабин у двери, чай в руке. Бабай заварил с чабрецом и смородиновым листом, горький, крепкий, как надо. Зверь лёг у ног, положив морду на лапы. Белка и Стрелка на цепи, у будок. Утро тянулось медленно, и тайга шумела ровно, лениво, как река в межень.

Ждал.

Я не люблю ждать. Ждать — это когда от тебя ничего не зависит, а в тайге от меня зависит всё: куда идти, когда стрелять, кого пускать. А тут сиди и жди, пока из посёлка доедет баба с папкой.

Сорок километров грунтовки, ямы, колея, два брода. На «Буханке» часа полтора, если не застрянет. Если застрянет крепко, я не поеду вытаскивать. Пусть сама. Приехала сама — выбирайся сама. Тайга не место для тех, кто не умеет выбираться.

Зверь поднял голову первым. Навострил целое ухо, рваное дёрнулось следом, как могло. Прислушался и фыркнул.

Через минуту и я услышал: мотор, далеко, за вторым бродом. Натужный, с перебоями — «Буханка» задыхалась на подъёме.

Зверь встал. Белка залаяла на цепи, тонко и нервно, Стрелка подхватила, заскулила, завертелась, загремела цепью. Чужой на территории. Собаки знают это раньше меня.

Я допил чай, поставил кружку на перила и стал смотреть, как из-за поворота выползает грязно-зелёная «Буханка», облепленная глиной по самые стёкла.

Доехала. Не застряла. Уже кое-что.

Мотор чихнул и заглох. Тишина — секунду, потом дверь. Она вылезла с водительской стороны, не сразу: сначала рюкзак выкинула на землю, потом встала берцами в глину по щиколотку, выпрямилась и размяла шею, влево, вправо, как перед дракой. Камуфляжные штаны, зелёная флиска, бинокль на шее. Коса из-под бейсболки, тёмная, тугая. А на шее платок, голубой, шёлковый, и он был единственным, что не вписывалось в камуфляж, как певчая птица в стае ворон.

Она огляделась медленно, по кругу, оценивающе. Дом, двор, навес с дровами, будки, сарай, генератор. Я видел, как она считывала: чисто, крепко, ухожено. Не бардак и не развалюха. Рабочее хозяйство. Это она тоже записала, не в блокнот, а в голову. По движению бровей было видно: пометка.

Зверь зарычал. Низко, утробно, с оскалом. Так он рычит, когда готов кинуться. За десять лет трое попали в больницу после такого рычания. Я их предупреждал, но они не послушали. Зверь объяснил.

Она посмотрела на Зверя и не остановилась. Шагнула к нему и протянула руку, левую, тыльной стороной вниз, не глядя, как будто делала это тысячу раз. Как будто рычащий кобель с рваным ухом и весом в сорок кило не угроза, а просто собака, которую нужно поприветствовать.

Зверь замолчал. Понюхал руку. И завилял хвостом.

Чай в кружке качнулся и плеснулся через край, на штанину. Горячо. Я не двинулся.

Потому что Зверь. Который за десять лет не подпустил ни одного чужого. Который рычит на Серого, на СВОЕГО. Который цапнул меня, хозяина, когда я по пьяни полез чесать ему брюхо. И вот этот Зверь вилял хвостом бабе в берцах и с биноклем.

Она подошла к крыльцу. Три ступеньки, и мы почти на одном уровне. Нет, не на одном: я сидел, она стояла, но всё равно я смотрел на неё сверху. Метр девяносто три — это метр девяносто три, хоть стой, хоть сиди.

Зелёные глаза с жёлтыми точками, как листва в октябре, когда ещё держится, но уже горит. Лицо не мягкое: скулы резкие, подбородок вперёд, брови тёмные, сведённые. Лицо человека, который не улыбается для вежливости. Такие лица я видел у зверей перед дракой: сосредоточенные, собранные, без лишнего.

— Рогова. Инспектор Росприроднадзора. — Протянула папку. — Документы.

Я не взял. Смотрел на неё.

Она не опустила руку. Держала папку ровно, на вытянутой руке, не дёрнулась и не повторила. Ждала терпеливо, как ждут только те, кто привык, что их заставляют ждать.

— Егерь, — наконец я.

— Я знаю, кто вы. Лесной Виктор Андреевич. Две судимости. Охотхозяйство «Медвежий угол», шестьдесят тысяч гектаров. Жалоба от местных на браконьерство, превышение квот, подозрение на незаконную вырубку.

Папку не убрала. Голос ровный, без нажима, без вызова. Как протокол читает: факты, цифры, статьи. Ни одного лишнего слова.

Профессионал. Ёб твою мать.

— Жалоба от кого?

— Анонимная.

— В тайге нет анонимных. Все знают всех.

— Это ваше мнение. Мне нужны: журнал учёта, лицензии на отстрел, квоты, акты, карта территории. Желательно сегодня.

Я встал. Мокрое пятно на штанине, плевать. Встал, и она отступила на полшага. Не от страха, от физики: когда я поднимаюсь, вокруг становится теснее. Плечи шире дверного проёма, привычка входить боком.

— Чай будете?

— Я не за чаем приехала.

— В тайге сначала чай, потом документы.

— Чьё это правило?

— Моё.

Она замолчала и посмотрела не на меня, а на тайгу за моей спиной. Кедры, сопки, небо без единого облака и тишина, набитая звуками: скрип стволов, птицы, ветер по верхушкам. Посмотрела долго, секунд пять, и я видел, как менялось лицо. Жёсткость не ушла, но к ней добавилось что-то, чего я не ждал.

Она смотрела на лес так, как я смотрю. Не как на декорацию и не как на фон для командировки. Как на живое. Как на кого-то, а не на что-то.

Мало кто так смотрит на тайгу. Городские щёлкают телефоном, ахают «красота какая» и через час забывают. Эта смотрела, как на знакомого, которого давно не видела и по которому скучала.

Нож на поясе стал горячее. Я сжал рукоять, олений рог, гладкий, отполированный тремя поколениями ладоней. Сжал и отпустил.

— Хорошо. Чай, потом документы.

Она поставила рюкзак на крыльцо, бинокль на колени. Зверь подошёл и лёг у её ноги. У ЕЁ ноги, не у моей.

Белка перестала лаять, Стрелка перестала скулить. Тихо. Только кедры и ветер.

Я зашёл в дом и достал ту самую третью кружку, которую убирал утром. Налил чай без сахара. Если хочет сахар, попросит. Я ей не официант.

Вынес, подал. Она взяла обеими руками, пальцы обхватили жестянку. Руки не канцелярские, с мозолями на ладонях, у основания пальцев. От рюкзака, от бинокля, от лопаты или весла. Рабочие руки. В тайге уважают рабочие руки.

Пили молча. Я на ступеньке, она на перилах, Зверь между нами, морда на её берце. Бабай выглянул из кухни, увидел картину, поднял бровь и исчез обратно. Через минуту из окна донеслось тихое бормотание: Бабай разговаривал с казаном, когда нервничал.

— Давно здесь?

Это она. Не про хозяйство, а про лес, про тайгу.

— Всю жизнь.

— Родились здесь?

— В Кедровом. Двести километров на юг.

— Я читала. Посёлок лесорубов.

— Егерей. Батя егерь, дед егерь, я егерь.

— Был. Теперь предприниматель.

Я посмотрел на неё. Она смотрела в кружку, и на губах было что-то близкое к улыбке. Тень от улыбки, которая могла бы быть, если бы она улыбалась.

— Предприниматель, — повторил я. Слово чужое, городское, скользкое. — Егерь я. Бумажка может написать что угодно. Лес знает, кто я.

— Лес не показания даёт, Виктор Андреевич.

— Лес даёт. Вы просто не умеете слушать. Пока.

Она подняла голову, зелёное с жёлтым прямо в мои. И я увидел то, чего не рассчитывал увидеть: не злость, не вызов, не обиду. Интерес. Чистый, профессиональный, охотничий. Так зверь смотрит на нового зверя на территории, не с агрессией, а с вопросом: ты кто? Опасен? Интересен?

Я интересен. Ей. Этой бабе с протоколами.

Ебать. Этого мне не хватало.

Нож горячий, я убрал руку с рукояти и положил на колено. Спокойно, Егерь. Она проверяющая. Приехала и уедет. Все уезжают, с конвертом и молча.

— Документы, — она допила чай и поставила кружку на перила, рядом с моей. Две кружки, одинаковые, жестяные, армейские, рядом. — Журнал, лицензии, квоты. Сегодня. А завтра — обход территории. С вами.

— Со мной?

— Вы егерь. Кто лучше вас покажет хозяйство?

Логично. И опасно. Потому что на западном участке, закрытом, куда я никого не вожу, следы. Свежие, трёхнедельной давности, которые оставил Сенатор или его люди.

Которые ей видеть не нужно.

— Покажу. Что нужно.

— Мне нужно всё.

— Всё — много, Рогова. Шестьдесят тысяч гектаров. За день не обойдёте.

— Я не за день приехала.

Зверь поднял голову, посмотрел на меня, потом на неё. Фыркнул и положил морду обратно на её берц.

Предатель. Десять лет верности коту под хвост из-за бабы с платком.

Бабай появился в дверях с подносом, шулюм в мисках, хлеб, зелень.

— Обед. Два прибора. — Посмотрел на Зверя у её ног, на две кружки рядом. — Или три? На Зверя тоже класть?

— Бабай.

— Молчу, Егерь. Молчу.

Не молчит. Ухмыляется. Двадцать лет знаю эту ухмылку, и ничего хорошего за ней не стояло никогда.

Я зашёл в дом и вынес папки: журнал учёта, лицензии, квоты за три года, карту территории. Всё в одной стопке, перевязанной бечёвкой. Серый аккуратист, спасибо ему. Положил на стол, рядом с мисками.

Она ела шулюм и листала мои документы одновременно, делая пометки в блокноте, бумажном, толстом, потрёпанном. Карандаш тоже свой, деревянный, затёртый. Электронному не доверяет, и правильно: в тайге планшеты дохнут за сутки.

Я сидел напротив и смотрел, как она работает. Быстро, точно, без лишних движений. Каждая страница — взгляд, пометка, следующая. Как охотник считывает след: направление, глубина, давность, вес.

Квоты — нашла превышение за минуту.

— Лось. Две лицензии, пять голов отстреляно. Как объясните?

— Три подранки. Добирали.

— Подранки. Три из пяти. Высокий процент, Виктор Андреевич. Либо стрелки у вас плохие, либо лицензий не хватает.

— Стрелки плохие.

— Это я запишу.

Записала. Журнал: почерк заметила за следующие две минуты.

— Записи за октябрь другой рукой. Кто вёл?

— Серый. Помощник. Я был на охоте с группой.

— Помощник имеет допуск к журналу?

— У меня все имеют допуск. Тайга не контора.

— Это тоже запишу.

Записала и перевернула карту, крупную, военную топографическую, которую я нарисовал поверх настоящей, от руки, с поправками на десять лет хождения. Западный участок она пометила крестиком и подчеркнула: «закрытый — ?»

Вопросительный знак. Маленький, карандашом. Но я его увидел, и нож на поясе обжёг бедро через ткань.

— Западный участок закрыт для охоты. Почему?

— Гнездовье. Ястреб-тетеревятник. Краснокнижный.

Она посмотрела на меня долго, ровно, без моргания. Потом в блокнот.

— Проверю.

Конечно, проверит. Потому что профессионал. Потому что не берёт конвертов. Потому что приехала одна, без оружия, в тайгу, к мужику с двумя судимостями и ножом на поясе. И сидит, ест шулюм, листает документы, а у ног её мой Зверь, который за десять лет не пустил никого. Никого, кроме неё.

Она ушла в свой домик, охотничью избушку на краю базы, засветло. Я проводил и показал печку — чугунную, растапливается берёзой, не кедром, кедр коптит. Нары с волчьим одеялом, стол, лампу. Генератора нет, провода от главного дома нет, спутникового телефона нет, связи нет.

— Если что, стучите в стену. Я в главном доме, услышу.

— Если что? — она обернулась от порога.

— Если тайга. Медведь, волк, росомаха. Здесь не город, Рогова. Ночью не выходить, без меня далеко не уходить.

— Я эколог, Виктор Андреевич. Не секретарша. Тайгу видела.

— Не эту.

Она помолчала и потянула платок, мамин, голубой, заправила под ворот флиски. Жест привычный, автоматический, как мой к ножу.

— Спасибо. За чай и за шулюм.

— Бабаю скажите. Он готовил.

— Скажу.

Дверь закрылась. Платок мелькнул в дверном проёме, голубой на тёмном, и пропал.

Вернулся к крыльцу. Бабай ждал: мыл посуду, но мыл медленно, как человек, которому есть что сказать, но который ждёт, пока спросят.

— Говори.

— Что говорить, Егерь? Зверь у её двери. Ты чай пролил. Двадцать лет тебя знаю, ты чай не проливал ни разу. Даже когда медведица на кордоне в окно влезла, ты кружку допил и потом стрелял.

— И что?

— И ничего. Мою посуду.

Моет. Ухмыляется. Сволочь татарская.

Я сел на крыльцо и достал нож из ножен. Крутил в пальцах, глядя на тайгу. Зверь сидел у закрытой двери избушки, не у моей, а у её.

— Ну и хер с тобой, — тихо, Зверю.

Зверь не обернулся. Караулил.

Командирские тикали на запястье. Ветер тянул с реки, холодный, с запахом мокрого камня. И ещё, откуда-то, тонко, на грани слышимости, цветочный шампунь. Не таёжный запах. Чужой.

Чужой на моей территории. С документами, биноклем, блокнотом и вопросительным знаком напротив западного участка.

В тайге нет чужих. Есть свои, есть звери, есть мёртвые.

Зверь сидел у её двери и не уходил.

А нож в моих пальцах жёг ладонь. Впервые за много лет.