ГЛАВА 2. Проба
* * *
Он шёл впереди, и я считала шаги. Не свои, а его. Длинные, ровные, без единой запинки, каждый ровно метр, как по линейке. Карабин за спиной, нож на поясе, три собаки веером, и ни одного лишнего движения. Так ходят люди, которые выросли в лесу: не вокруг деревьев, а сквозь них, будто стволы раздвигаются сами.
Я шла за ним и не успевала. Мои берцы, разношенные, удобные, пять лет полевой работы, проваливались в хвою и скользили на мокрых корнях. Его кирзачи шли, как по рельсам. Ни разу не оступился, не поскользнулся, не посмотрел под ноги, потому что знал каждый корень.
За полчаса он не сказал ни слова. Молчит и идёт. Иногда останавливается на секунду, нагибается к следу, касается пальцами земли, выпрямляется и идёт дальше. Не объясняет, не комментирует. Как будто меня нет.
Я достала блокнот на ходу.
Семь тридцать, маршрут по восточному участку. Тропа набитая, используется регулярно. Солонец пополнен, соль свежая, два-три дня. Лабаз в рабочем состоянии, есть следы использования: пустые гильзы, охотничьи, двенадцатый калибр. Квота на лося — две лицензии. По следам на солонце — минимум четыре особи за сезон.
Четыре. Не пять, как в журнале, и не две, как в лицензии. Следы не врут, в отличие от журналов.
— Виктор Андреевич.
Он остановился не сразу, а через три шага, как будто команда дошла с задержкой. Обернулся. Полтора метра бороды, камуфляжа и молчания.
— Солонец. Четыре лося за сезон. В лицензии два, в журнале пять. Три цифры, и ни одна не совпадает. Объясните.
Он посмотрел на солонец, потом на меня, потом на собак, которые ждали впереди, нетерпеливо переступая лапами.
— Солонец не только мой. Дикие тоже ходят.
— Дикие лоси к вашему солонцу?
— Солонец не мой, солонец лесной. Я подсыпаю, они ходят. Не все мои.
Логично. И проверить невозможно. Он это знает, и знает, что я это знаю.
Я записала: «Солонец открытый, следы от 4+ лосей. Расхождение с журналом и лицензией. Требует учёта.»
Пошли дальше.
К десяти мы прошли четыре километра восточного участка, и я заполнила шесть страниц блокнота. Нарушения были не катастрофические, но системные, как трещины в фундаменте: по отдельности ерунда, а вместе — картина.
Квоты превышены по лосю и кабану. Журнал учёта велся задним числом за три месяца, почерк скачет, чернила разные. Карта не совпадает с реальностью: два привадных места не обозначены, одна засидка на карте есть, а на местности её нет, разобрана. Доски аккуратно сложены у кедра, гвозди вытащены. Разбирали не наспех, а старательно, чтобы не осталось следов. Зачем разбирать засидку, которая стоит на карте? Только если на карте одно, а в жизни другое.
Я фотографировала каждое несовпадение. Привада без пометки на карте, щелчок. Сложенные доски, щелчок. Гильзы у солонца, щелчок, крупный план, номер на донце. На одной гильзе грязь, свежая, рыжая, не лесная. Глина. Откуда здесь глина, если почва торфяная? Записала, пометила на карте.
Он не мешал. Стоял поодаль и смотрел в лес, пока я ползала на коленях с фотоаппаратом. Ни слова, ни жеста. Терпеливый, как его тайга. Или как человек, который знает: пусть находит мелочи, лишь бы до главного не добралась.
И ещё — западный участок. «Закрытый для охоты». С пометкой «гнездовье».
Ястреб-тетеревятник гнездится в апреле-мае. Сейчас октябрь. Закрывать участок в октябре из-за гнездовья — как закрывать пляж зимой из-за купающихся. Можно, но зачем?
Я поправила платок на шее. Мамин, голубой. Шёлк тёплый от кожи, привычный, как второе дыхание. Мама носила его каждый день последний год, когда уже не выходила из дома, когда сад за окном цвёл без неё, а она сидела в кресле, накрыв колени пледом, и платок на шее, всегда на шее, будто якорь. Будто если снимет, унесёт.
Не унесло. Платок остался. Мама — нет.
«Мам, я в тайге. Красноярский край. Кедры до неба, воздух как вода, холодный и чистый. Тебе бы понравилось. Ты бы считала птиц, здесь их столько, что блокнота не хватит. А я считаю нарушения. Их тоже блокнота не хватит.»
Он остановился у ручья, зачерпнул воды и напился. Потом протянул флягу мне, молча, не глядя, как подают инструмент напарнику. Не вежливость, а привычка.
Я взяла. Вода ледяная, с привкусом камня и хвои, зубы заломило сразу.
Достала пробирку из рюкзака и набрала воды. По привычке проверить на мутность, запах, цвет. Чистая, хрустальная. Такой воды в Красноярске нет, а в Москве тем более.
— Пробы берёте? — он, не оборачиваясь.
— Работа.
— Вода чистая.
— Верю. Но проверю.
Он хмыкнул. Не обиделся, а оценил. В его мире «верю, но проверю» не оскорбление, а норма. Доверяй, но карабин держи заряженным. Мы похожи, больше, чем мне хотелось бы.
Собаки легли у воды, лакали и фыркали. Зверь, тот самый, с рваным ухом, который вчера вилял мне хвостом, лёг рядом со мной, а не с хозяином. Положил тяжёлую морду на мой берц и закрыл глаза.
Его хозяин стоял в трёх метрах и делал вид, что не замечает. Плохо делал: челюсть под бородой ходила, как у человека, который жуёт слова и не может проглотить.
Я не стала комментировать. Собаки чувствуют людей, это не мистика, а этология: запах, тембр голоса, уровень кортизола. Я не боюсь собак, и собаки это считывают. Всё просто. Ничего личного.
Хотя «ничего личного» — слабое утешение, когда сорокакилограммовый кобель выбирает тебя вместо мужика, который кормит его десять лет.
— Западный участок, — я убрала флягу в рюкзак. — Когда идём?
— Не идём.
— Почему?
— Закрыт.
— Для охоты, не для инспекции. У меня полномочия на всю территорию хозяйства. Шестьдесят тысяч гектаров, включая западный участок.
Он повернулся ко мне медленно, всем корпусом, как разворачивается тяжёлая техника. И смотрел сверху, из-под бровей, тем взглядом, от которого, наверное, бледнели браконьеры и проверяющие до меня.
Я не побледнела. Папа учил: «Инна, если на тебя давят, стой ровно. Спину прямо, подбородок вперёд. Они давят, потому что ждут, что ты прогнёшься. Не прогибайся, и давление кончится.»
Стою. Подбородок вперёд. Спина прямая.
— Завтра, — он отвернулся к ручью. — На западный не одна. Со мной.
— Почему не одна?
— Медведь. Видел следы, свежие. Матка с двумя годовалыми, злая. Осень, нагуливает жир. Не шутки.
Медведица с годовалыми действительно не шутки. Самый агрессивный зверь в тайге, защищает потомство до последнего. Нападает без предупреждения, без рычания, молча. Бежит со скоростью лошади. Триста кило на коротких лапах и клыки, которые прокусывают бедренную кость.
Я это знаю, потому что я эколог. Но он не знает, что я знаю.
— Хорошо. Завтра. С вами.
Ему уступка, мне день на подготовку. Сегодня вечером изучу карту и найду подходы к западному участку. Если он поведёт меня, то покажет то, что хочет показать. А мне нужно увидеть то, что он прячет.
Потому что он прячет. Это очевидно. Не потому что нервничает, он вообще, кажется, не умеет нервничать. А потому что молчит не так, как молчат спокойные люди, а как молчат те, кто выбирает слова. Каждое слово у него как выстрел: точный, экономный, с расчётом. Он не болтает, не объясняет и не оправдывается.
И не предлагает конверт.
Вот это странно. За шесть лет работы у меня было сорок три проверки. В тридцати семи случаях конверт предлагали в первый день, в четырёх — во второй, дважды вместо конверта были угрозы. И ни одной, ни единой проверки, где конверта не предлагали вообще.
Этот не предлагает. Не потому что честный, а потому что не считает нужным. Его территория, его правила, его молчание. Конверт — для тех, кто боится. Он не боится.
А вот мне стоило бы.
Потому что мужик с двумя ходками, ножом на поясе и тремя собаками, который не боится проверки и не предлагает конверт, опаснее любого взяточника. Взяточник предсказуем: даёт деньги и ждёт результата. Этот непредсказуем. Он не покупает, он ждёт. Чего — не понятно.
Обратно шли молча. Он впереди, я сзади, три собаки веером. Тайга вокруг, и тишина, не пустая, а полная жизни: где-то стучал дятел, где-то хрустнула ветка, то ли косуля, то ли заяц. А далеко, за хребтом, рёв, низкий, утробный, протяжный.
— Изюбрь, — он, не оборачиваясь. — Гон. Ищет самку.
Одно слово, и я уже в другом мире. Изюбрь на гону ревёт так, что слышно за три километра, ходит по хребтам, ломает рогами подлесок, бьёт копытами землю. Три-четыре дня без сна, без еды, только рёв и поиск. Потом или нашёл, или упал от истощения. Самцы теряют до четверти веса за неделю гона, и некоторые не переживают зиму. Цена, которую природа берёт за продолжение рода.
Мужики такие же. Ищут, ревут, ломают. Потом или находят, или падают. Разница в том, что олень хотя бы красив в этом безумии.
Этот тоже. Впереди, в камуфляже, с карабином за спиной, с бородой, которая закрывает пол-лица. Шаг метр, ровный и уверенный. Плечи шире любого дверного проёма, руки как лапы. На левой, между большим и указательным пальцем, шрам, белый, старый, от проволоки или лески.
ИННА. Прекрати. Он объект проверки, а не объект наблюдения.
Хотя он сам вчера: «Это не глушь. Это тишина. Разные вещи.»
Разные. Да.
Вечером я сидела в избушке и топила печку, чугунную, маленькую, которая жрала дрова, как голодная. Берёзовые поленья лежали у стены, наколотые ровно, одного размера. Он колол, видно по размаху, по тому, как лезвие входило: одним ударом, без повторов. Сильный мужик, колет каждый день, не для меня, а для себя, для базы, для жизни. Но дрова у стены моей избушки свежие. Вчера не лежали. Принёс, пока я ходила с ним по участку.
Не скажет и не упомянет. Просто дрова у стены, просто волчье одеяло на нарах, просто лампа заправлена керосином. Забота молчаливая, медвежья, неуклюжая. Как будто он заботится не о человеке, а о территории, на которой этот человек оказался. Не гостеприимство, а ответственность. Ты на моей земле, значит, мой груз.
Тепло пришло через полчаса, до этого стоял холод, хвойный и сырой. Одеяло волчье, тяжёлое, с запахом зверя и дыма. Нары жёсткие, без матраса. Спина ноет после десяти километров по тайге, ноги гудят. Но голова работает, и это главное.
Я разложила на столе блокнот, карту из управления, его карту, контуры которой скопировала, пока он отвернулся, фотоаппарат и пробирки. Фонарь налобный, батарейки на двое суток.
Считала.
Нарушений семь. Документальных три: квоты, журнал, карта. Полевых четыре: незарегистрированные привады, следы превышения отстрела, отсутствие засидки с карты и несоответствие «закрытого» участка заявленной причине закрытия.
Хватает на штраф и предписание. Стандартная работа, протокол, акт, контроль через три месяца. Обычное дело.
Но западный участок. «Закрытый». С несуществующим гнездовьем ястреба в октябре. Зачем закрывать участок, если не для того, чтобы туда никто не ходил? А если никто не ходит, что там?
Я поправила платок, развязала и завязала тесным узлом, потуже. Привычка: когда думаю, когда мозг перебирает варианты, как карточки в каталоге.
Вариант первый: нелегальная охота. Возможно. Закрытый участок для «особых» клиентов, без лицензий, без квот. Дорого, незаконно, но не смертельно. Штраф, лишение лицензии, может, суд.
Вариант второй: вырубка. Кедр дорогой, особенно на чёрном рынке. Закрыл участок и пилит втихую. Тоже не ново.
Вариант третий: что-то другое. Что-то, что не вписывается ни в браконьерство, ни в вырубку. Что-то, от чего мужик с двумя ходками и ножом на поясе молчит не как обычно, а по-другому. Тяжелее, плотнее.
Вчера, когда я спросила про западный участок, он не дёрнулся, не отвёл взгляд и не замялся. Просто рука легла на нож, на долю секунды, и убралась. Как будто нож — кнопка, и он нажал её рефлекторно.
Рефлекс на вопрос о закрытом участке. Рефлекс не вранья, не страха, а защиты. Он защищает. Не себя, а территорию.
От чего?
Ночная бабочка стукнулась в стекло лампы. Раз, другой, третий. Тупо, упрямо, с тихим треском крыльев. Настойчивая. Как я.
За стеной жила тайга. Не тихая, а живая: скрип стволов, шорохи, где-то далеко снова рёв изюбря, протяжный и тоскливый. А ближе, совсем рядом, за дверью, тихое дыхание. Собачье.
«Мам, тут собака, чужая, злая, сорок кило с рваным ухом, легла у моей двери и караулит. Ты бы сказала: «Животные чувствуют, Инна. Они чувствуют тех, кому можно доверять.» Может быть, мам. А может, я просто пахну интересно. Репеллентом и городом. Чужая в чужом лесу, с блокнотом и вопросами, на которые никто не хочет отвечать.»
Платок сняла и положила на подушку. Голубой на сером, как клочок неба на камне.
Завтра западный участок. С ним. Он покажет то, что хочет показать, а я увижу то, что он спрячет. Потому что прячут всегда одинаково: отвлекают разговором, ведут длинным маршрутом, показывают лучшее и уводят от худшего.
Папа учил: «Если испугалась — стой. Если стоишь — думай. Если думаешь — действуй.»
Стою. Думаю.
Завтра действую. На западный участок. Одна. Без него. Пока он занят. Пока Серый или Бабай отвлекут. Найду повод отлучиться на час. Хватит, чтобы дойти до западного участка по карте: четыре километра на запад, вдоль ручья, мимо старой засидки.
Четыре километра — сорок минут быстрым шагом. Двадцать минут на месте, сорок обратно. Полтора часа. Скажу, что ходила к ручью за пробами воды.
Пробирки в рюкзаке. Алиби готово.
Лампу погасила. Темнота мгновенная, плотная, с привкусом хвои и дыма. За стеной тайга шумела, и не ветром, а чем-то другим. Чем-то, от чего в главном доме, за двести метров, командирские часы тикали громче обычного, и огонь в печке потрескивал, и Егерь, наверное, сидел на крыльце с ножом в пальцах, потому что он всегда сидит на крыльце с ножом, когда не может спать.
И от этой мысли мне в этой избушке, на этих жёстких нарах, под этим волчьим одеялом, было теплее, чем должно быть в октябре.
И холоднее.
Одновременно.
