ГЛАВА 3. ПРОБА

— Быстрее.

Захар шёл впереди, не оборачиваясь. Ружьё за спиной, тулуп нараспашку, шаг широкий, ровный. Как машина. Как трактор по лесовозной дороге.

Я пыхтела за ним с рюкзаком, который за три дня стал, кажется, ещё тяжелее, и пыталась не отставать.

— Я иду с нормальной скоростью.

— Нормальная скорость — моя. Твоя — прогулочная.

— У вас ноги метр двадцать. У меня — семьдесят сантиметров. Физика.

Он не обернулся. Не замедлился.

— Физика. Ладно. Но медведь бегает быстрее нас обоих. Так что — быстрее.

Лопата шёл замыкающим. Пыхтел ещё громче, чем я, хотя ноги у него были длиннее моих вдвое. Каждые десять минут цеплялся за ветки, матерился на корни, на ветки, на всё, что попадалось под ноги и спрашивал, далеко ли.

— Царь, а далеко ещё?

— Двадцать километров.

— ДВАДЦАТЬ?! Ёбаный в рот! А мы сколько прошли?!

— Десять.

— Десять?! Мне казалось — пятьдесят!

Я обернулась.

— Толя, ты же таёжник. Тридцать километров — это разве много?

— Для кого?! Для лося — нет! Для человека с сорок седьмым размером ноги, который натёр мозоль на пятке, потому что Петрович дал ему не тот носок, — МНОГО!

— Петрович давал тебе носки?

— Петрович всем носки даёт! Он же... ну... как мама! Только с усами и с кашей!

Захар впереди остановился. Мы замерли.

— Тихо, — он поднял руку.

Мы стояли. Секунд тридцать. Тайга шелестела, поскрипывала, где-то далеко стучал дятел. Захар опустил руку.

— Рысь. Ушла. Идём.

— Рысь?! Ёб твою! — Лопата побелел. — Где?!

— Ушла, Лопата. Ушла. Двигай.

— А если не ушла?! Если она на дереве сидит и ждёт?!

— Тогда она ждёт тебя. Ты самый большой. Самый вкусный.

— Царь, ты шутишь?!

— Я никогда не шучу. Двигай.

Мы шли ещё час. Тайга менялась: лиственницы сменились кедрами, подъём стал круче, ручей, вдоль которого мы двигались, сузился и запрыгал по камням. Порода под ногами тоже менялась, и это я чувствовала даже через подошвы ботинок. Аллювий стал крупнее, обломки темнее, тяжелее. Ультраосновные? Рано говорить. Но — интересно.

— Я могу её на плечо посадить, — вдруг заявил Лопата сзади. — Она лёгкая. Быстрее пойдём.

Мы с Захаром выдали хором:

— НЕТ.

Лопата обиженно засопел, но промолчал. Впервые за три часа.

Борт открылся неожиданно: тайга расступилась, и я увидела поляну, бараки, промывочную площадку у реки. Меньше, чем Жила, грубее, но рабочая.

Навстречу вышел мужик. Одноглазый, молчаливый, жилистый. Кивнул Захару, скользнул по мне и отвернулся и отвернулся.

— Кривой, — Захар кивнул ему. — Как насос?

— Течёт, сука. Прокладка сдохла.

— Дизель привезёт. На неделе.

— На неделе поздно. Вчера полтонны породы через бутару не прошло. Стоим.

— Тогда лотками. По-старому. Руками.

Кривой хмыкнул. Руки у него были такие, что лотком он, наверное, мог мыть быстрее, чем насосом.

— А это кто? — он кивнул на меня.

— Геолог. Из Новосибирска.

— Геолог. Понятно.

— Ей нужно пробы взять. Не мешай. Не трогай, пусть копается.

Кривой пожал плечами и ушёл к бараку.

Я скинула рюкзак, достала молоток и пошла к отвалам. Вот для этого я проделала тридцать километров, для этого я сюда прилетела, для этого я терпела порванные документы и конфискованный телефон. Порода.

Первые образцы — стандартные. Кварц, слюда, полевой шпат. Аллювиальные отложения, ничего необычного. Золотоносный горизонт, судя по цвету и зернистости, метрах в двух ниже поверхности. Нормально. Ожидаемо.

Я перешла к нижнему горизонту. Присела. Отковырнула кусок породы молотком. Повертела.

И замерла.

В изломе, между зёрнами кварца, блестели включения. Мелкие. Серебристо-белые. Тяжёлые. Я достала лупу и поднесла к свету.

Зёрна тяжёлых минералов. Не золото. Тяжелее золота. Серебристее. С характерным металлическим блеском, который я видела до этого только в лаборатории, в учебных образцах и на фотографиях в диссертации.

Достала блокнот. Руки ровные, но писала я быстрее, чем обычно. Гораздо быстрее.

— Ну и ну, — я повернула камень к свету. — Ты не золото. Ты гораздо интереснее.

Захар подошёл. Я не слышала его шагов, но уловила тень.

— Что нашла?

— Камень.

— Какой камень?

— Интересный.

Он стоял надо мной, огромный, и ждал. Я убрала образец в мешочек, завязала, положила в рюкзак.

— Мне нужно больше проб. С глубины. Из коренных пород, не из россыпи.

— Зачем?

— Затем, что я геолог. Это моя работа.

— Работа — это камни нюхать?

— Работа — это камни читать. Каждый камень — это текст. Порода рассказывает историю. Мне нужно дочитать до конца.

— И что эта порода рассказала?

Я подняла голову. Сняла очки, протёрла о штормовку. Без них он расплывался в пятно, но я знала, что он ждёт ответа. Надела обратно.

— Пока ничего определённого. Мне нужно больше образцов. И лаборатория.

— Лаборатории тут нет.

— Я знаю. Но есть лупа, есть кислота, есть опыт. Этого хватит для предварительного вывода.

Он молчал. Три секунды. Пять. Потом кивнул и отошёл. Но я видела, как он оглянулся. Один раз. Быстро.

Он заметил. Не то, что я нашла, а то, что я изменилась. Что-то в моих движениях, в моём голосе. Жадность. Не золотая, а научная. Охотничья. Он это видел, потому что сам так смотрел на жилу, когда в ней блестело золото.

Я набрала ещё семь образцов с разных горизонтов. Промаркировала каждый. Занесла координаты. Нарисовала разрез в блокноте. Руки были в грязи по локоть, ногти обломаны, колени мокрые от раскисшей породы. Мне было наплевать.

Обратная дорога.

Шли молча. Молчание другое, не как утром. Утром было рабочее, нейтральное. Сейчас я молчала, потому что думала. Захар молчал, потому что наблюдал. Лопата молчал, потому что натёр второй мозоль, тихо матерился и ему было не до разговоров.

Через двадцать минут Лопата не выдержал.

— Я, между прочим, тоже человек. С чувствами.

Я обернулась.

— Прости, Толя. Задумалась.

— Задумалась она... А мне тут идти, молчать, ноги стирать...

— У тебя болят ноги?

— У меня болит ВСЁ! Ноги, блядь, спина, шея! И мозоль! Две мозоли! А вы идёте и молчите, будто меня нет!

— Ты есть, Толя. Тебя трудно не заметить.

Он покраснел. От шеи до ушей. Захар впереди не обернулся, но я видела, как дёрнулось его плечо. Шаг стал жёстче. Скулы каменные.

Ревнует? Нет. Бред. Хозяин территории реагирует на чужого, который подходит к его вещам. А я для него — вещь. Предмет. Геолог с молотком, который нужно контролировать.

Но плечо дёрнулось.

В лагерь вернулись к вечеру. Петрович встретил кашей и чаем. Лопата рухнул на лавку у барака и стянул сапоги, демонстрируя мозоли всем желающим.

— Смотрите! СМОТРИТЕ! Тридцать километров! С рюкзаком! И даже «спасибо» никто!

— Спасибо, Лопата, — Петрович поставил перед ним тарелку. — Ешь.

— Да я не за это! Я за... ну... за моральный подвиг!

— Хорош ныть. Ешь подвиг. С тушёнкой.

Я ушла в зимовье с рюкзаком. Закрыла дверь. Зажгла керосинку.

Генерал сидела на столе, как всегда. Наклонила голову, каркнула.

— Сейчас, Генерал. Подожди. Мне нужно кое-что проверить.

Я разложила образцы на столе. Семь мешочков. Достала лупу, кислоту (маленький флакон соляной, всегда вожу с собой), иголку. Начала тестировать.

Образец первый. Царапнула иголкой. Твёрдый. Кислота не берёт. Удельный вес — рука чувствует, тяжёлый, тяжелее золота.

Образец второй. То же самое. Серебристо-белый блеск в изломе.

Третий. Четвёртый. Пятый.

Я отложила лупу. Сняла очки. Протёрла. Надела.

— Генерал, — я посмотрела на ворону. — Я только что нашла то, ради чего люди убивают.

Генерал каркнула.

Платина. Если я правильно определила по всем косвенным признакам, это платиноиды. Группа платиновых металлов в аллювиальных отложениях. Значит, где-то выше по разрезу есть коренной источник. Ультраосновные породы. Дуниты с хромитовым горизонтом. Перидотиты. Это не россыпушка, это жила.

Если коренное месторождение, если залежи серьёзные — это не миллионы. Это миллиарды. Десять. Пятнадцать. Может, больше. Платина на мировом рынке стоит дороже золота, палладий ещё дороже, а иридий — в десять раз дороже палладия.

Захар двадцать пять лет моет золото ложкой. А под ногами у него лежит то, от чего у любого горнодобывающего концерна случилась бы истерика.

Я записала в блокнот. Медленно, аккуратно, каждую букву. «Предварительный вывод: россыпная платиноидная минерализация в аллювии нижнего горизонта уч. Борт. Вероятный коренной источник — ультрабазиты. Необходимо: пробы коренных пород, шлиховое опробование, детальный разрез. Оценка запасов — невозможна без бурения. Предварительно — значительные.»

Закрыла блокнот. Положила ладони на стол.

Мне нужно позвонить. Виктору Семёновичу. В институт. Телефон у Захара. Связи нет. Я одна, в тайге, с информацией, которая стоит больше, чем все люди в этом лагере, вместе со мной.

— Что скажешь, Генерал? — я погладила ворону по спине. Она нахохлилась, но не отодвинулась. — Что мне с этим делать?

Генерал промолчала. Впервые не каркнула.

Умная птица.

Я вышла из зимовья. Холодно. Небо чистое, звёзды такие яркие, что больно. В Новосибирске я забыла, что звёзды бывают яркими.

У бани горел костёр. Захар сидел один. Кружка, самокрутка. Пламя освещало лицо снизу, и шрам через бровь казался глубже, а скулы — резче.

Я подошла и села рядом. Не спрашивая. Он подвинул мне кружку с чаем. Я взяла.

Хвойный, горький, горячий. Его чай. За три дня я к нему привыкла.

Молчали. Долго. Огонь потрескивал, искры летели вверх и гасли в чёрном небе.

— Откуда ты? — он не повернул головы.

— Новосибирск.

— Родители?

— Отец геолог. Мать учительница. Брат программист. Нормальная семья.

— Нормальная, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то, чему я не хотела давать название. — Отец тоже по тайге?

— С десяти лет меня таскал. Якутия, Забайкалье, Тува. К пятнадцати я определяла минералы на глаз.

— На глаз, — он усмехнулся. — У тебя минус четыре.

— Откуда вы знаете?

— Стёкла толстые. Линзы выпуклые. Минус три-четыре.

— Четыре.

— Вижу.

Тишина. Костёр. Искры.

— А ты? — я отпила чай. — Всю жизнь здесь?

— Всю.

— Не тянет в город?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Город — это клетка. Стены, потолок, люди, правила. Тайга — это... — он замолчал, подбирая слово. — Тайга — это честно. Холодно — значит, холодно. Опасно — значит, опасно. Никто не делает вид, что всё хорошо, когда всё плохо.

— В городе тоже бывает честно.

— Бывает. Редко.

Я грела руки о кружку. Пальцы замёрзли.

— А семья?

— Мать умерла, когда мне двенадцать было. Отец утонул, когда семнадцать. С тех пор — один.

Он говорил это ровно, без нажима, без паузы для сочувствия. Как координаты на карте. Факт, не жалоба.

— Захар...

— Не надо, — он качнул головой. — Давно было. Двадцать три года назад. Тайга заменила. И мать, и отца, и всё остальное.

— Тайга не обнимает.

— Тайга кормит. Греет. Защищает. Этого хватает.

Я молчала. Потому что спорить тут нечего. Пальцы замёрзли, кончики белые.

— Не скучно одному?

— Тебе скучно с камнями?

— Нет.

— Мне с тайгой — нет.

Пауза. Он бросил окурок в костёр. Я следила, как бумага вспыхнула и съёжилась.

— Захар.

— Что?

— Зачем ты мне телефон не отдаёшь?

— Потому что ты позвонишь.

— Я не буду звонить в полицию.

— А кому?

— Начальнику. Доложить о результатах.

— Какие результаты? — он повернулся ко мне. Лицо спокойное, но в скулах что-то жёсткое. — Ты три дня здесь. Камни посмотрела. Какие результаты?

Я молчала. Он тоже. Оба знали: я нашла что-то. Он не знал что. Я не скажу. Пока.

— Ладно, — я поставила кружку и встала. — Спасибо за чай.

— Алиса.

Я остановилась. Первый раз он назвал меня по имени. Не «учёная», не «геолог», не «ты». Алиса.

— Что?

— Если ты нашла что-то важное — скажи мне. Не им. Мне. Первому.

— Почему?

— Потому что это моя земля. И я имею право знать, что под ней.

Я стояла спиной к нему. Костёр за спиной грел через штормовку.

— Я подумаю.

— Подумай.

Ушла к зимовью. Генерал на столе спала, сунув клюв под крыло. Блокнот лежал, где оставила. Записи. Координаты. Предварительные выводы. Миллиарды, нацарапанные карандашом на жёлтой бумаге.

Легла. Не спала. Думала.

Он попросил. Не потребовал. Не приказал. Попросил. «Скажи мне первому.» И я увидела в этой просьбе то, чего не видела раньше: страх. Не за золото, не за деньги. За тайгу. За жизнь, которую он здесь построил. За сорок человек, которые зависят от него.

А я могу это уничтожить одним телефонным звонком.

Шорох снаружи. Шаги. Не его — легче, осторожнее.

Голос за стеной, негромкий:

— Царь, мне нужен телефон. Матери позвонить. Давно не звонил.

Тихо. Потом голос Захара, ровный:

— Держи.

Шаги. Удаляются. В темноту.

Я лежала и слушала. Кто-то ушёл со спутниковым телефоном. В ночь. Звонить матери? В три часа?

Генерал на столе заворочалась и каркнула. Тихо, хрипло. Тревожно.

Бурый. Тот, с аккуратной бородкой. Серёга. Который курит, хотя не курит. Который «просто спрашивает», хотя никогда ничего просто не спрашивает. Который выходит ночью «покурить» и берёт спутниковый телефон.

Я повернулась на бок. Прижала блокнот к груди, как щит.

За стеной Захар сидел у потухающего костра. Генерал каркнула с крыши зимовья. Тревожно.