ПРОЛОГ. ПОРОДА

Генерал сидела на перилах и смотрела на меня одним глазом, как следователь на допросе.

— Доброе утро, — я кинул ей сухарь. — Пережили ещё одну ночь. Молодцы мы.

Она поймала его на лету, проглотила и каркнула. Не «спасибо», а «давай ещё». Наглая тварь. Семь лет кормлю, а она до сих пор смотрит так, будто я ей должен.

Я вышел на крыльцо и втянул воздух. Октябрь, первые заморозки, и тайга пахла так, что хотелось стоять и не двигаться. Хвоя, промёрзшая земля, дым из трубы Петровича, и где-то далеко, еле уловимо, сырость от ручья. Первый снег лёг ночью тонкой коркой на крышу зимовья и уже подтаивал по краям, сползая мокрыми дорожками по брёвнам.

Я натянул тулуп, проверил финку на поясе, закинул ружьё за спину и пошёл к промывочной площадке.

Лагерь просыпался. Из барака тянуло потом и перегаром, кто-то кашлял, кто-то гремел ведром. Петрович уже стоял у костра, помешивая кашу в чёрном казане, и даже не обернулся, когда я прошёл мимо. Не потому что не заметил, а потому что Петрович давно усвоил: утром я не разговариваю. Утром я слушаю.

Тайга просыпается раньше людей. Кедровка орёт с верхушки лиственницы, бурундук шуршит в стланике, ручей звенит по камням, и если замереть на минуту и не дышать, можно услышать, как потрескивает тонкий лёд на мелководье. Двадцать пять лет я это слушаю каждое утро, и каждое утро звучит по-другому. Город молчит одинаково. Тайга молчит каждый раз новым молчанием.

У промывочной площадки уже топтались двое, курили, ёжились от холода. Кривой прислал их вчера с Борта, помогать на основном прииске. Молодые, зелёные, бороды клочками, и судя по лицам, ночью мёрзли так, что жалели обо всех жизненных решениях.

— Царь, — один из них кивнул мне. — Доброе утро.

Промолчал. Подошёл к лотку, где сушилась вчерашняя промывка. Тёмный песок, мелкие камешки, слюда, кварцевая крошка, и на дне, в самом углу, тусклые жёлтые крупинки. Я провёл пальцем по дну лотка, собрал на подушечку, поднёс к свету.

Грамм пятьдесят. Может, шестьдесят. Нормально. Не богато, не пусто, ровно столько, чтобы кормить сорок ртов, гонять дизель и раз в три месяца возить Рашиду в Иркутск мешочек, за который он платит не торгуясь, потому что знает: если начнёт торговаться, я найду другого скупщика, а он не найдёт другого Царя.

Жила давала ровно, без скачков, без капризов. Двадцать пять лет я беру у неё, и она отдаёт. Не щедро, но честно.

Я ссыпал золото в кожаный мешочек, затянул шнурок и сунул в карман тулупа. Потом присел, зачерпнул горсть породы из отвала и растёр между ладонями. Холодная, зернистая, жёсткая. Порода не обманывает, и вот что я знаю после двадцати пяти лет: золото либо есть, либо нет. Жила либо идёт, либо кончилась. Камень не врёт, не юлит, не прячет глаза, когда спрашиваешь прямо.

Люди обманывают. Всегда.

— ЛОПАТА!! — голос Петровича прорезал утреннюю тишину. — Ты куда с ведром?! Вода ТАМ!!

Я обернулся. Лопата шёл к ручью с двумя вёдрами, но почему-то в обратную сторону, к лесу. Нёс уверенно, широким шагом, с лицом человека, который точно знает, куда идёт. И шёл не туда.

— Я... это... — Лопата остановился, завертел головой, посмотрел на Петровича, потом на ручей, потом снова на лес, из которого шёл. — Я короткой дорогой!

— Короткая дорога к ручью, Толя, это ПРЯМО. Ручей вон там. Он не переехал за ночь.

Лопата развернулся, зацепился ведром за корень, выплеснул воду из одного ведра в другое и выматерился так, что кедровка на лиственнице замолчала от уважения. Мужики у бутары заржали. Лопата, красный от шеи до ушей, подхватил вёдра и потопал к ручью, бубня про дебилов, которые ручьи в неудобных местах ставят.

Я сел на чурбак у промывочной и достал кисет. Скрутил самокрутку, зажёг, затянулся. Махорка горькая, дерёт горло, но утром по холоду заходит как лекарство.

Петрович подошёл, поставил передо мной кружку с чаем. Чёрный, с хвойными ветками, густой до горечи. Мой чай. Петрович заваривает его каждое утро уже восемь лет, и ни разу не поинтересовался, нравится ли.

— Каша готова, — он кивнул в сторону костра. — Тушёнка вчерашняя, но живая.

— Ладно.

Петрович потоптался, не уходя. Значит, хочет что-то сказать, но ждёт, пока я посмотрю. Я посмотрел.

— На Борту проблемы с насосом. Кривой звонил вчера по рации. Помпа течёт, прокладку менять, а запасной нет.

— У Дизеля в мастерской глянь. Он всё тащит, как сорока.

— Уже глянул. Нету.

— Значит, в Бодайбо ехать. На неделе.

Петрович кивнул и ушёл к казану. Восемь лет рядом, и за восемь лет ни одного лишнего слова. Если бы вся артель была как Петрович, я бы не старел.

Я потрогал культю безымянного пальца на левой руке и покрутил невидимое кольцо. Привычка. Палец отняли шесть лет назад, обморожение, ампутировали прямо здесь, в зимовье, ножом Петровича и водкой вместо наркоза. Пальца нет, а я до сих пор кручу. Ищу что-то, чего давно нет.

Генерал слетела с крыши зимовья, пронеслась над площадкой и села мне на плечо. Тяжёлая, когтями цепляется за тулуп. Единственное существо, которое рядом по собственной воле, а не за двести тысяч в месяц.

— Жрать хочешь?

Каркнула.

— Иди к Петровичу. У него каша.

Не полетела. Сидит. Упрямая, как я.

Спутниковый телефон зазвонил в кармане. Звонят мне редко. Рашид, скупщик из Иркутска, раз в неделю, по средам. Сегодня пятница.

Достал трубку. Нажал кнопку.

— Царь, — голос Рашида был сиплый и торопливый. — Слушай сюда. Тут с Москвы вертолёт к тебе летит. Баба. Геолог. С документами. Какая-то проверка.

Я затушил самокрутку о чурбак.

— Какая проверка? Какая баба?

— Не знаю. Мне шепнули из Бодайбо, из аэропорта. Борт заказан на завтра. Одна пассажирка, научная командировка, пункт назначения ваш район. Институт какой-то, новосибирский. Геология, минералы, хуй его знает. Но летит к тебе, Царь. Точно к тебе. Других приисков в том квадрате нет.

— Кто за ней стоит?

— Не знаю. Вроде институт. Вроде сама. Но я бы на твоём месте не расслаблялся.

— Я на своём месте никогда не расслабляюсь.

Я сбросил вызов и убрал телефон. Генерал на плече завозилась, переступила с лапы на лапу и наклонила голову.

С Москвы. Геолог. Баба. С документами. На мой участок, где нет ни одной бумажки, ни одной лицензии, ни одного законного основания для того, чем я тут занимаюсь двадцать пять лет.

Лопата тащил вёдра от ручья и на этот раз шёл в правильном направлении. Петрович помешивал кашу. Мужики у бутары точили ножи и курили, негромко переговариваясь. Бурый вышел из барака, застёгивая ватник, кивнул мне и пошёл к карьеру, спокойный и аккуратный, как всегда.

Обычное утро обычного дня.

Я стряхнул Генерала с плеча, встал и пошёл к бараку.

Вошёл. Тридцать мужиков: кто сидел на нарах, кто стоял у печки, кто натягивал сапоги. Все повернулись. Ждали, потому что каждое утро я захожу и говорю, что делать. Сегодня я зашёл не так, и они это увидели.

Три слова.

— К нам едут.

Тридцать мужиков замолчали. За окном каркнула Генерал.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»