ГЛАВА 1. ВЕРТОЛЁТ

— Первый раз в тайгу?

Пилот смотрел на меня искоса, не убирая рук со штурвала. Обветренное лицо, кепка на затылке, спокойный, привычный ко всему.

Я сжала лямки рюкзака.

— Третий раз. Но первый одна.

— Одна? — он присвистнул. — К Царю?

— К какому царю?

Пилот усмехнулся и кивнул на тайгу, которая тянулась до горизонта бурым и рыжим.

— Узнаешь.

Вертолёт трясло. Ми-восьмой старый, обшивка дребезжала, в щели тянуло сквозняком. Я засунула руки в карманы штормовки и попробовала ещё раз.

— А этот Царь, он опасный?

— Для кого как.

— Для геолога с предписанием.

Пилот покосился на мой молоток на поясе.

— Ты к нему с молотком, а он с ружьём. Как думаешь?

— Это научный инструмент.

— Ему объяснишь. Если он слушать будет.

— А он не слушает?

— Царь слушает. Внимательно. А потом делает по-своему. Всегда.

Я посмотрела вниз. Тайга: лиственницы пожелтели, горы округлые, ручьи блестят серебряными нитками. Ни дорог, ни столбов, ни одного человеческого знака на сотню километров.

— Давно его знаете?

— Десять лет летаю. Продукты, запчасти, иногда людей. Царь платит вовремя, не торгуется. Для тайги — это много.

— А если он откажется меня пустить?

Пилот пожал плечами.

— Полетишь обратно.

— А если не откажется, но и не обрадуется?

— Это — точно.

— Что «точно»?

— Не обрадуется.

— А тайга здесь... какая? — я кивнула на иллюминатор.

Пилот хмыкнул.

— Тайга как тайга. Медведи, волки, рысь. Зимой минус пятьдесят. Летом мошка. Весной — распутица. Осенью — вот так, — он кивнул на золотисто-бурое море внизу. — Красиво. Но жить я бы тут не стал.

— А Царь живёт.

— Царь — он не живёт. Он тут... как дерево. Растёт. Корни пустил. Попробуй выкорчуй.

Виктор Семёнович, мой начальник, перед командировкой сунул папку: «Две недели. Пробы, анализ, отчёт. Справишься.» С точкой. Без вопросительного знака. И без объяснений, почему одна, почему именно этот участок, почему сейчас, когда раньше на такие выезды отправляли группу из четырёх человек.

— Садимся! — пилот ткнул вниз. — Поляна! Держись!

Вертолёт рванулся к земле. Верхушки деревьев, поляна, строения, дым, фигуры. Колёса ударились, меня бросило вперёд, двигатель заглох, и стало так тихо, что заложило уши.

Открыла дверь. Спрыгнула. Воздух ударил в лицо — холодный, хвойный, с привкусом солярки.

Из леса вышли пятеро. Бородатые, в телогрейках. Молча встали полукругом и уставились, не мигая.

Воробей среди ворон. Один сплюнул. Другой почесал бороду. Третий толкнул соседа локтем.

Потом из-за барака вышел ещё один. Последним.

Метра два. Тулуп. Борода каштановая с сединой. Шрам через бровь. Ружьё за спиной. Нож на поясе. А глаза — светло-серые, почти прозрачные. Не вязались с этой обветренной мордой.

Не поздоровался. Встал в трёх шагах. Ждал.

Я достала папку.

— Алиса Чернова, Сибирский институт геологии. Предписание, удостоверение, лицензия на разведку. Срок — две недели.

Он взял. Раскрыл. Читал медленно, водя пальцем по строчкам. Палец толстый, потрескавшийся. На левой руке не хватало безымянного.

Закрыл. Взял предписание. Порвал. На четыре части. Обрывки — на землю.

— Это были оригиналы.

— Были.

— У меня копии. В рюкзаке. В электронной почте. У начальника в Новосибирске.

Белобрысый здоровяк за его спиной открыл рот, но Царь поднял руку, не оглядываясь. Все замолчали.

— Ты кто такая?

— Я уже представилась. А вы?

— Я тот, кто решает, уедешь ты сегодня — или никогда.

Голос ровный, низкий. Мне захотелось поправить очки. Я поправила.

— Это угроза?

— Это информация.

— Тогда ответная информация. Я приехала по распоряжению федерального института. За мной ректорат, лицензия и закон. Вы порвали бумагу. Закон порвать не получится.

Молча смотрел сверху вниз. Две секунды. Три. Потом чуть дёрнулся уголок рта.

— Закон. Ладно.

Я достала копию предписания. Протянула.

— Рвите. У меня ещё три.

Не порвал. Забрал. Сложил, сунул в карман.

— Две недели?

— Две недели. Пробы, анализ. Я не буду мешать. Мне нужен доступ к карьеру и к отвалам.

— Нужен, — повторил он, и это не был вопрос. И не было согласие. Просто слово в воздухе, которое он обкатывал, как камень в руке.

Развернулся и пошёл к барак. Мужик с аккуратной бородкой шагнул за ним.

— Царь, может, отправить её? Пилот не улетел.

— Пусть остаётся. Хочу знать, зачем прислали.

— А если она ментовская?

— Менты с молотками не ходят. Пусть остаётся, Серёга.

Серёга замолчал. Аккуратная бородка. Спокойные руки в карманах. Запомнила.

Обернулась к вертолёту. Пилот курил у кабины.

— Когда обратный?

— Через две недели. Если вызовете.

— Спасибо за полёт.

— Удачи, — щелкнул окурок. — Понадобится.

Через минуту вертолёт поднялся. Точка в сером небе. Потом — ничего.

Ко мне подошёл Царь.

— Телефон.

— Что?

— Телефон есть?

— Спутниковый. Институтский.

Протянул ладонь. Размером с мой рюкзак.

— Давай.

— Это рабочий телефон.

— Здесь ничей телефон не работает. Отдам, когда поедешь.

Я положила. Телефон в его руке — как детская игрушка.

— Блокнот и карандаш тоже?

Молча развернулся. Подошёл к дальнему строению. Вытащил рюкзак, забросил на плечо.

— Спать тут, — кивнул на дверь. — Барак мужской. Баня маленькая. Других мест нет.

Отдал мне жильё. Забрал вещи. Ушёл. Без жестов, без «спасибо», без единого слова.

Красавец, блядь. Вежливый. Обходительный.

Я зашла в зимовье и села на порог. Лагерь жил своей жизнью: мужики у бутары таскали породу, где-то стучал молоток, от костра тянуло дымом и кашей. Никто не обращал на меня внимания, будто геолог из Новосибирска прилетает каждый вторник.

От карьера доносились голоса:

— Подай лом! ЛОМ подай, тебе говорю!

— Какой лом?! Тут три лома!

— Который длинный, ёпт! У тебя один длинный и два коротких, ты какой возьмёшь?!

— А я откуда знаю, какой тебе нужен?!

— ДЛИННЫЙ!! Блядь, Федя, я на тебя матом ругаюсь, а ты мне три лома считаешь!!

Нормальная рабочая обстановка. Как в любой экспедиции. Только без касок, без страховки и без лицензии.

Я достала блокнот и набросала план промывочной площадки, как видела её от порога. Бутара, лотки, насос у ручья, борта карьера метрах в пятидесяти. Завтра — ближе. Завтра — с пробами.

Сзади раздался голос:

— Есть будешь?

Я обернулась. Мужик лет шестидесяти, худой, с седыми усами, в фартуке поверх ватника. Держал тарелку, от которой шёл пар.

— Каша с тушёнкой. Другого нет.

— Спасибо. А вы...

— Петрович. Повар. Садись ешь, пока горячая.

Я взяла тарелку. Горячая, тяжёлая. Каша гречневая, с кусками мяса. Я не ела с утра. Первая ложка была такой горячей, что обожгла нёбо, и такой вкусной, что я едва не застонала.

Петрович стоял рядом, смотрел, как я ем. Спокойно, без любопытства, как человек, который видел всё и давно перестал удивляться.

— Вкусно?

— Очень.

— Врёшь. Но приятно.

Я доела за минуту. Он забрал тарелку.

— Царь велел тебя в зимовье поселить. Не бойся, он не кусается.

— Я и не боюсь.

— Вижу, — Петрович чуть прищурился. — Документы-то порвал?

— Порвал.

— А ты что?

— Дала копию.

— И он?

— Взял.

Петрович кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Хороший мужик, Царь. Правильный. Только не говори ему, что я так отзывался. Уволит за подхалимаж.

— Я геолог, а не сплетница.

— Вот и хорошо.

Он не уходил. Стоял, скрестив руки, и смотрел на тайгу за моей спиной.

— Давно здесь работаете? — не удержалась я.

— Восемь лет. С Царём.

— А до этого?

— А до этого — сорок лет на Севере. Геологические партии. Якутия, Чукотка, Колыма. Повар при геологах.

Я чуть не подавилась чаем.

— Вы работали с геологами?!

— Двадцать экспедиций. Кормил таких, как ты. С молотками, с блокнотами, с умными словами. Половина в тайге блевала от страха. Вторая половина — от моей каши. Ты пока ни от чего не блюёшь, это хороший знак.

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это наблюдение. — Петрович почесал ус. — Чай принесу через час. Или Лопата принесёт. Если не заблудится. Он вчера до сортира три раза мимо прошёл.

Через десять минут — стук. На пороге белобрысый здоровяк. Под потолок. Уши как пельмени. Размер ноги — сорок седьмой. В руках кружка.

— Вы это... чай. Петрович велел.

— Спасибо, Толя.

— Откуда вы знаете, что я Толя?!

— Петрович обмолвился.

— А, — он успокоился. — Ну да. Толя. Лопата. Долгая история. Там яма была, и менты...

— Толя. Спасибо за чай.

Он переступил с ноги на ногу. Не уходил. Плечом подпирал косяк, который доставал ему до подбородка.

— Вы это... вы учёная?

— Геолог.

— А это отличается?

— Геолог изучает камни.

— Камни! — он просиял. — У нас камней до хрена! Вам понравится!

Я сделала глоток. Крепкий. С хвоей.

— А Царь, — Лопата понизил голос, хотя до бани было метров тридцать, — он не злой. Правильный. Просто разговаривает мало. А когда разговаривает — грубо. Но не со зла!

— Я заметила.

— Он документы всегда рвёт. Прошлой зимой участковый приезжал из Бодайбо, бумажку привёз, так Царь её в печку кинул. Прямо при участковом.

— И что участковый?

— Чаю выпил и уехал. С Царём не спорят.

— Уже вижу.

— Вы не обижайтесь! Он просто... ну... тайга его. Не по закону. По жизни. Понимаете?

— Понимаю. Но у меня тоже работа. Тоже по жизни.

— Две недели! — он просиял снова. — Это ж целых... а можно я вам буду чай носить? Каждый день?

— Толя.

— Чё?

— Иди каши поешь. Для мозга полезно.

Он вытаращился.

— Это ж Царь так говорит! Откуда знаете?!

— Совпадение.

— Ни фига себе... — попятился, зацепился плечом за косяк, ругнулся тихо. — А завтра я вам камень принесу! Красивый! Видел у ручья!

— Не надо камень, Толя. Я сама найду.

— А я помогу! Я знаю, где камни!

— Толя. Камни везде. Иди.

Ушёл, бубня про дверные проёмы для карликов. Я закрыла дверь.

Наконец одна.

Сруб, одна комната. Печка тёплая, потрогала ладонью. Кровать. Стол. На стене — карта, от руки, углём. Подошла.

Ручьи, горы, пометки. Грубо, но точно. Он знал каждый метр.

На столе рация «Р-105», кружка с разводами и часы. Командирские. Стекло треснувшее.

У печки сапоги запасные, разношенные. Рубаха на гвозде, заштопанная. Человек, который здесь жил, не тратил на себя ничего. Ни фотографий. Ни книг. Ничего лишнего.

Я села на кровать. Скрипнула. От подушки — дым, хвоя, что-то мужское. Перевернула.

Достала блокнот. Карандаш, не ручку. Ручка мёрзнет. Записала: «День 1. Документы порваны. Телефон изъят. Связи нет. Золотарёв, кличка Царь.»

Зачеркнула. Написала: «Обстановка непредсказуемая.» Зачеркнула и это.

Легла. Потолок закопчённый. Голоса через стену, негромкие, мужские.

Из барака долетали обрывки разговора. Чей-то хриплый бас:

— ...а бабки когда?

— Царь в среду повезёт. Как обычно.

— Как обычно, как обычно... Обычно — это хуёво. Обычно — это копейки.

— Тебя не устраивает — иди в город. Вкалывай на заводе. За двадцатку.

— Ладно, ладно, заткнись...

Я повернулась на бок. Отец бы убил, если бы узнал. Он таскал меня по экспедициям с десяти лет, но всегда группой, с оружием, с рацией и с планом эвакуации. Если бы увидел меня здесь — одну, без связи, на нелегальном прииске — у него бы инфаркт случился прямо на кафедре.

Мама бы плакала. Кирилл, младший брат, написал бы в Телеграм: «Ты дура, сеструх. Респект.»

Зачем Виктор Семёнович отправил одну? Я крутила этот вопрос, как камень в руке, и не могла найти грань, за которую зацепиться. Раньше ездили вчетвером. «Бюджет,» — отмахнулся он. Какой бюджет? Грант на три экспедиции. Деньги есть. Люди есть.

Странно. Но — завтра. Порода ждёт. Порода не рвёт документы и не забирает телефоны.

За стеной — шаги. Тяжёлые, размеренные. К бараку. Обратно. Обход. Он ходил по лагерю, как часовой. Каждый раз мимо моей двери — и каждый раз шаги чуть замедлялись. На секунду. Потом уходили дальше.

Рвёт документы, забирает телефон, отдаёт кровать, ходит ночью вокруг.

Снаружи — голос Лопаты, приглушённый:

— Царь, а Царь, а она чё, реально две недели будет жить?

— Лопата. Спать. Иди.

— А она... ну... нормальная, нет? Я ей чай отнёс, а она мне «спасибо» выдала так, что я пять минут стоял и думал, это «спасибо» или «пошёл на хуй».

— Лопата.

— Чё?

— Спать.

— Ладно, ладно... а завтра я ей камень принесу, красивый, у ручья видел...

— СПАТЬ.

Тишина.

Я дописала при свете керосинки: «Золотарёв. Контролирует территорию. Людей. Себя.»

Зачеркнула. Задула фитиль. Темнота.

Шорох за стеной. Я схватила молоток, встала у двери, босая.

Царапанье. Стук. Негромкий. Не человеческий.

Толкнула дверь.

На пороге — ворона. Чёрная, крупная, с перебитым крылом. Посмотрела на меня одним глазом, каркнула и вошла, как к себе домой. Запрыгнула на стол. Нахохлилась.

Из темноты, от бани, голос:

— Это Генерал. Не гони. Она тут живёт.

Я стояла с молотком, босая. Ворона смотрела снисходительно.

— Генерал. Ладно. Будем соседями.

Генерал каркнула, сунула клюв под крыло и затихла.

За стеной — снова шаги. Тяжёлые, ровные.

И от этих шагов мне стало спокойнее, чем от запертой двери.