ГЛАВА 3. Просёлок

* * *

Ночевали в машине, на лесной стоянке, за кустами, мордой к дороге, чтобы если что, газ и вперёд. Рен свернулась на пассажирском, колени к подбородку, сумка с инструментами вместо подушки. Я за рулём, сиденье откинуто до упора, ноги на педалях. Привычка. Даже во сне ноги на газу.

Не спал. Сделал вид, что сплю, прикрыл веки, выровнял дыхание, но не спал. Слушал лес, ветер, дальний гул трассы. И её. Как она дышит, ровно, глубоко, с лёгким присвистом через нос, как маленький компрессор на холостых. Смешно. И не смешно, потому что этот присвист единственное, что мне нравится слушать. Кроме двигателей.

Часа в три снаружи хрустнула ветка. Рука метнулась к ключу зажигания, всё тело стянуло в пружину. Секунда. Две. Ёж. Маленький, колючий, деловитый, протопал мимо «Нивы», фыркнул и ушёл в кусты. Ёж, не Бешеный, не Крузак. Я отпустил ключ и подумал: вот до чего ты довёл себя, Форсаж, ежей боишься. Ежей.

Рассвет вышел серый, тусклый, с туманом, который полз по земле, как дым от дизеля. Рен проснулась рывком, из сна в бодрствование за секунду, без зевков, без потягиваний, без «ещё пять минуточек». Открыла глаза, села прямо, огляделась. Как солдат. Или как механик, который привык вставать в шесть и нырять под капот.

— Утро.

— Утро.

— Чай есть?

— Нет.

— Вода?

— Полбутылки.

— Дай.

Дал. Она отпила три глотка, медленно, запрокинув голову. Вернула. Я допил, тёплая, пластиковая, с привкусом бензина от канистры, которая стояла рядом. Завтрак чемпионов.

Завёл «Ниву». Движок работал чисто, ровно, без стука. Рен поработала вчера, и движок был ей за это благодарен: мурчал, тянул, не капризничал. Хорошая баба, хороший движок. Связь прямая.

Выехали на трассу. Туман рассеялся, дорога прямая, фуры ползут, легковые обгоняют. Обычное утро, обычная трасса, необычная ситуация: мы в бегах, Бешеный ищет, а где-то позади два Крузака, которые вчера застряли в овраге и, надо полагать, давно вылезли.

— Стас. Куда едем?

— На восток. Ульяновск, Казань, дальше.

— В Казань нельзя. У меня там мать. Если Бешеный узнает, что я из Казани...

— Не узнает.

— Узнает. У него люди везде. Ты сам говорил.

Права. Бля, она права. Казань отпадает. Ульяновск, может. Нижний далеко, но безопаснее. Чем дальше от Самары, тем длиннее руки Бешеного должны быть, чтобы достать.

— Ладно. Мимо Казани. На Чебоксары, потом Нижний.

— Климов.

— Что?

— У нас тридцать восемь тысяч. До Нижнего тысяча километров. «Нива» жрёт пятнадцать литров на сотню. Бензин пятьдесят пять рублей за литр. Считай.

Считаю. Тысяча на сто, десять заправок, по пятнадцать литров это сто пятьдесят, по пятьдесят пять рублей выходит восемь двести пятьдесят. На бензин. Остаток из тридцати восьми, тридцатка. На двоих, на еду, на ночёвку, на всё.

— Тридцать тысяч на жизнь.

— На выживание, Климов. Жизнь кончилась. Началось выживание.

— Рен. Не драматизируй. Я пять лет выживал с тридцатью тысячами в месяц.

— Ты выживал В ГОРОДЕ. С крышей, с гаражом, с работой. А сейчас «Нива», трасса и Бешеный на хвосте. Это другой вид выживания.

— Вид другой, принцип тот же. Газ или тормоз.

— Если ты ещё раз скажешь «газ или тормоз», я тебе монтировкой по башке дам.

— Понял. Молчу.

Три часа трассы, спокойные, ровные, почти нормальные, если забыть, что за нами охотится человек, который ломает людям пальцы за царапину. «Нива» шла на четвёртой, девяносто, предел, руль подрагивал, кузов гудел. Рен сидела рядом, молчала и смотрела на дорогу, а периодически наклонялась и слушала движок. Она не могла не слушать, как я не мог не смотреть в зеркала. Профессиональная деформация. Её деформация — движок, моя — погоня.

И ещё я думал. Думал о том, что у нас нет ничего, кроме этой машины и друг друга, и что «друг друга» появилось в моей жизни только вчера, а до вчера у меня был только гараж, Хозяин, заказы и правило «не привязываться». Правило работало пять лет. Пять лет я менял машины, как перчатки, и не привязывался ни к одной, потому что привязаться означает потерять. А сейчас рядом со мной сидит баба с монтировкой, которая вчера починила мне движок отмычкой и бритвенным лезвием, и от которой пахнет маслом и кокосовым шампунем, и я уже понимаю, что правило «не привязываться» дало трещину. Как ремень генератора, о котором предупреждал Карбюратор. Мелкая трещина, но если не следить, порвётся, и тогда всё встанет.

Плевать. Пусть рвётся.

Зеркало. Каждые тридцать секунд. Левое, правое, центральное.

Одиннадцать сорок. Зеркало. Центральное.

Чёрное пятно далеко, в потоке, за двумя фурами. Может, не оно. Может, просто чёрная машина, их тысячи, чёрный цвет самый популярный, статистика, не паранойя.

Перестроился в правый ряд, снизил скорость до семидесяти, пропустил фуру. Смотрю.

Чёрный внедорожник вышел из-за фуры, а за ним второй. Оба с тонировкой, оба Крузаки, но не вчерашние, а другие, свежие, чистые, без грязи на крыльях.

Бешеный прислал замену.

— Рен.

— Вижу.

Не обернулась. В зеркало, боковое, правое. Она тоже следила через зеркала. Откуда? Не угонщица, не гонщица. Откуда у неё эта привычка?

— Стас. Два. Как вчера.

— Вижу. Не вчерашние. Новые.

— Сколько у Бешеного Крузаков?

— У Бешеного денег. А Крузаки покупаются.

— Весело.

— Рен. Под сиденьем монтировка.

Она наклонилась и вытащила тяжёлую стальную штуку, сорок сантиметров, и положила на колени. Масляные руки обхватили холодный металл привычно, как рукоять гаечного ключа.

— Климов. Я в кино не была три года. Но, кажется, это боевик.

— Рен. У нас нет оружия, нет плана, нет ничего, кроме «Нивы» и твоей монтировки.

— У меня не «монтировка». У меня инструмент. Инструмент может всё, зависит от рук.

— Зависит от рук... — повторил и газанул.

Впереди съезд. Указатель: «Каменка — 3 км». Деревня, просёлок, грунтовка. Территория «Нивы», не Крузака.

Руль вправо, без поворотника, чтобы не дать сигнал. Резко, с хрустом покрышек по гравию. «Нива» скакнула с асфальта на обочину, подпрыгнула и нырнула в просёлок, узкий, пыльный, с канавами по бокам. Пыль взвилась за нами серым столбом, густым, как дымовая завеса.

Крузаки за нами, оба, среагировали за три секунды. Профессионалы. Или натасканные. Бешеный учит своих, как натаскивают собак: бить, искать, не отпускать.

Просёлок вёл в деревню. Каменка. Десять домов, три забора, одна улица. Куры, собака, бабка с ведром у колонки. И козы. Стадо на дороге, штук двадцать: белые, серые, пёстрые, с рогами и без. Стоят посреди единственной улицы и жуют. Жуют и смотрят жёлтыми глазами с полным безразличием к угонщикам, бандитам и Крузакам.

— Бля. Козы.

— Стас! КОЗЫ!

— ВИЖУ!

Торможу. «Нива» юзит по песку, АБС нет, тормоза барабанные, старые, хватают резко и с визгом. Встали в трёх метрах от ближайшей козы. Коза подняла морду, фыркнула и продолжила жевать.

В зеркале Крузаки входят в деревню, медленные, тяжёлые, осторожные на узкой улице. Первый притормозил за нами. Второй пытается объехать слева по обочине, но обочина это канава, и Крузак просел правым колесом. Не застрял, но замедлился.

Секунда. Две. Решение.

— Рен. Держись.

— За что?!

— За что хочешь.

Руль влево, на тротуар (тротуар это громко сказано: бетонная плитка, раскрошенная, заросшая травой). «Нива» запрыгнула на бордюр, подвеска лязгнула, кузов скрипнул. Мимо забора, мимо палисадника, мимо бабки с ведром, которая шарахнулась и выронила ведро. Грохот, плеск, мат: «КУДА ПРЁШЬ, ИРОД БЕЗРОГИЙ!»

Извини, бабуля.

Козы позади, Крузаки позади, за козами. Первый гудит и мигает фарами. Козам плевать. Козы философы. Козы не реагируют на фары, клаксон и сто пятьдесят лошадиных сил. Козы реагируют на палку, и то когда в настроении.

Просёлок за деревней стал хуже: грунтовка в две колеи, между ними горб, по бокам кусты, овраг и лес. Узко. Для «Нивы» в самый раз, для Крузака тесно.

Газ. Первая, вторая, третья. «Нива» набирает шестьдесят по грунтовке, трясёт, как в миксере. Рен вцепилась в ручку, монтировка прыгает на коленях, зубы стиснуты. Не кричит.

В зеркале: первый Крузак выбрался из деревни (козы, видимо, разошлись, или водитель объехал). Гонит по грунтовке тяжело, бампер цепляет горб между колеями, искры летят, но гонит. Второй отстал, видимо, засел в канаве.

— Стас. Он ближе.

— Вижу.

— Стас. Он БЛИЖЕ.

— ВИЖУ, Рен!

Грунтовка вильнула, и за поворотом я увидел мост. Деревянный, через ручей, узкий, на одну машину. Старый: доски серые, прогнившие, перила только с одной стороны.

— Рен. Мост. Узкий, одна полоса.

— И?

— Крузак шире «Нивы» на полметра.

— Пройдёт?

— Если водитель рискнёт.

— А если не рискнёт?

— Встанет и будет ждать, пока мы уедем.

— А если рискнёт и не пройдёт?

— Упадёт в ручей и будет сидеть там с козами.

— Климов. Ты псих. Мне это нравится.

Мост. «Нива» вошла, и доски заскрипели, застонали и прогнулись под колёсами. Двадцать метров, и я считал каждый, как провода перед замыканием: один держит, два держит, три хрустнуло, но держит. «Нива» лёгкая, тонна двести. Прошла. Доски остались целыми. Почти.

В зеркале Крузак перед мостом, остановился. Водитель вылез, здоровый, лысый, в чёрном, и пинает доску ногой. Доска качается. Он смотрит на мост, на нас, опять на мост. Думает.

— Давай, мудила, — шепчу. — Давай, рискни. Три тонны по гнилым доскам. Давай.

Не рискнул. Сел обратно. Крузак стоит. Мы едем.

Рен обернулась и молча смотрела на Крузак за мостом, на том берегу. Маленький. Чёрный. Бессильный.

— Стас.

— Что?

— Ты прошёл мост, на котором одна доска гнилая?

— Две.

— ДВЕ?!

— Рен. «Нива» тонна двести, Крузак три с лишним. Разница критическая. Я считал.

— Ты СЧИТАЛ?! Когда?!

— Когда ехал. Я быстро считаю. Профессиональная деформация.

— Угонщик, блядь. Профессиональная деформация это у бухгалтеров. У тебя профессиональный пиздец.

— Согласен. Но живы.

— Пока.

Через сорок минут нашли заправку, маленькую, на отшибе, между полем и лесополосой. Два столба с навесом, одна колонка, а будка кассира закрыта (обед, или воскресенье, или просто насрать). Самообслуживание, терминал, карточка.

Рен вытащила карту, пластиковую, потёртую, на имя какой-то Зульфии.

— Тётка в Казани. Оформила в прошлом году на всякий случай.

— Какой случай?

— Такой. Когда работаешь в гараже с угонщиками, «на всякий случай» это не паранойя, а здравый смысл.

Вставила карту, набрала двадцать литров. Бензин потёк в бак тихо и мерно, с запахом, который для меня как ладан в церкви: святой, привычный, правильный. Стою у колонки, смотрю по сторонам. Привычка после каждого угона: оглядеться, запомнить входы, выходы, камеры.

Камер нет, кассира нет. На парковке пусто, только фура с казахскими номерами, водитель спит в кабине. Тихо. Безопасно.

Безопасно. Слово, от которого я отвык за сутки. Двадцать четыре часа назад я сидел в гараже с чаем и бутербродами Домкрата.

Домкрат.

Толян, сто двадцать кило преданности и бутербродов. Остался в гараже прикрывать и перегонять Лексус на Сычёвские склады. «Скажу: не видел, не знаю, ушёл вчера.» А если не поверят? Если Бешеный не поверит? Если прижмут к стене, к полу, к верстаку и спросят: «Куда поехал Форсаж?»

Толян не сдаст. Я знаю это, как знаю свои руки. Толян скорее язык откусит, чем скажет. Но его будут бить. Может, уже бьют. Сейчас, в эту минуту, пока я стою на заправке и нюхаю бензин. Толян там, один, против людей, которые ломают пальцы за царапину на крыле.

Руки сжались на рукоятке заправочного пистолета. Крепко, до белых суставов. Не от злости, от бессилия. Потому что я здесь, а он там. Потому что я сбежал, а он остался. Потому что мебель не бегает. Мебель стоит и держит всё, что на неё положили, даже когда ломают.

— Стас. Двадцать литров. Едем.

— Еду.

Сел, завёл и не оглянулся, потому что если оглянусь, то поверну назад, в Самару, к Толяну, к Бешеному, к смерти. А это не план, это приговор.

Вышли на асфальт, районную дорогу, узкую, без разметки, без камер, без машин. Направление на север, в обход Казани, к Чебоксарам.

Рен сидела на пассажирском с монтировкой на коленях. Руки на ней спокойные, уверенные. Масло на скуле подсохло и стало коричневым, как загар.

— Стас.

— Что?

— Ты на мосту правда считал доски?

— На взгляд. Руками я считаю провода.

— И сколько проводов ты насчитал в этой «Ниве»?

— Тридцать два. В проводке тридцать два. Я проверил вчера ночью, когда ты спала. Не мог уснуть, нащупал блок предохранителей под рулём и пересчитал.

— Климов.

— Что?

— Ты ненормальный.

— Знаю.

— И руки у тебя ненормальные.

— Знаю.

— И жвачка твоя мятная вонючая.

— Знаю.

— И мы в полном дерьме.

— Тоже знаю.

— Ладно. Газуй, Форсаж. Пока козы не догнали.

Газую. «Нива» тянет ровно и чисто, на четвёртой, девяносто по пустой дороге. Клапана как новые (спасибо Рен, спасибо отмычке и бритвенному лезвию). Бак на две трети после заправки.

Рен с монтировкой на коленях, в масляном комбинезоне, с полосой на щеке, с руками, которые починили двигатель и, если надо, починят череп. Потому что монтировка в её руке не оружие и не инструмент, а продолжение. Её рук, её силы, её «я не сдамся».

Мне с ней рядом в этой ржавой «Ниве», которая прошла грязь, мост и деревню с козами, которая стоит дешевле одного бампера Крузака, но едет. Потому что Карбюратор перебрал движок, а Рен отрегулировала клапана. Двое механиков и одна тонна двести упрямого железа.

И я подумал: может, «не привязываться» — это не правило, а трусость. Может, привязаться и значит найти то, ради чего стоит ехать, а не просто бежать. Потому что бежать можно бесконечно, а ехать, ехать куда-то, к чему-то, с кем-то — это другое. Это уже не угон, это маршрут. С начальной точкой и конечной. И с попутчицей, у которой монтировка на коленях и масло на щеке.

Пальцы на руле шевелились тише и медленнее. Не нервно, а ритмично, как метроном, как пульс, как спокойствие, которое приходит, когда рядом правильный человек. Когда рядом она.

Газ или тормоз?

Газ, Рен. Только газ.

Тормоз для козлов на Крузаках.