ГЛАВА 2. Масло

* * *

Сижу в «Ниве» 1998 года выпуска.

С угонщиком, который несколько часов назад разрушил мне жизнь. За нами два внедорожника с людьми, которые нас убьют. Мой комбинезон в масле, мой лучший ключ в стене гаража, который больше не мой, а мой распредвал не дособран, и от этого мне больнее всего, потому что распредвал это святое, его нельзя бросить на полпути, это как бросить ребёнка в роддоме, только хуже.

Спасибо, Форсаж. Пиздец.

Грунтовка петляет через лес, берёзы мелькают по бокам, белые и тонкие, как спицы в колесе. Дорогу эту я знаю: бабушка, Берёзовка, каждое лето с пяти до пятнадцати лет. Сюда меня возили на «Москвиче», отец за рулём, мама рядом, а я на заднем сиденье, с ногами на коробке с инструментами, потому что у папы инструменты везде: в машине, в доме, в кармане. Однажды мама нашла торцевую головку в стиральной машине. Папа не понял вопроса: «А где ей ещё быть?»

Папа.

Не сейчас, Рен. Не сейчас.

Климов ведёт молча. Руки на руле длинные, тонкие, и они шевелятся, даже когда рулить не надо, перебирают что-то невидимое. Нервная привычка. Видела таких у музыкантов, у часовщиков. У угонщиков, видимо, тоже.

— Стас.

— Что?

— Движок стучит.

Он послушал. Секунду. Две.

— Не слышу.

— Потому что ты угонщик, а я механик. На третьей тысяче оборотов стук. Лёгкий, сухой, с правой стороны. Клапана. Зазор ушёл.

— Критично?

— Пока нет. Через двести километров да. Если не отрегулировать, прогорит клапан, прогорит клапан, встанем, а встанем — приедут те, от кого мы уехали.

— Сколько нужно времени?

— Час. Ключи, щуп, свет.

— Ключи твои. Щуп надо искать. Свет фонарь на телефоне.

— Профессионально.

— Рен. Я угонщик, а не автосервис.

— Вот именно. Ты ломаешь, я чиню. Вечная история.

Лес кончился, и грунтовка вывела на асфальт, узкий, потрескавшийся, районный. Указатель: «Красный Яр — 40 км». Ни одной машины, ни одной камеры. Только поле, дорога и небо, серое и низкое, как потолок в гараже.

Обернулась. Пусто. Крузаки остались в овраге, в грязи, в своём дорогом бессилии. На сколько — не знаю, может на полчаса, может на час. Они вызовут подмогу, трактор, эвакуатор, потому что у Бешеного денег хватит на десять тракторов. И поедут дальше, по нашему следу, потому что у «Нивы» 98-го года протектор как отпечаток пальца: широкий, грубый, узнаваемый.

— Стас. Нам нужно с грунтовки на асфальт, и дальше только по асфальту. «Нива» оставляет след, как слон в песочнице.

— Знаю. Красный Яр объехать, камеры на заправках объехать, посты объехать.

— Ты маршрут в голове?

— У меня все маршруты в голове. Профессиональная деформация. Угоняешь тачку, запоминаешь каждый поворот, каждую камеру, каждый пост ДПС. На всякий случай.

— На этот случай?

— На любой.

Тридцать километров молча. Он за рулём, жуёт мятную жвачку, и запах резкий, свежий, перебивает бензин и масло. Я смотрю на дорогу и считаю, как считаю моменты затяжки: что есть, чего нет, что нужно.

Есть: «Нива» на ходу, бак полный (спасибо Карбюратору, спасибо, Федя, дай бог тебе здоровья и нового ремня генератора). Инструменты мои, в сумке, на заднем сиденье. Руки мои, рабочие, знают каждый болт этого движка, потому что «Нива» с движком ВАЗ-21213 — моя первая любовь, если не считать отца.

Нет: документов (паспорт в ящике общежития, ключ от которого в кармане комбинезона, а в общежитие нельзя, потому что если люди Бешеного знают гараж, то знают и общежитие). Денег восемь тысяч. Плана нет. Будущего нет. Работы нет. Гаража нет. Ничего нет.

И виноват в этом вот этот, за рулём, с руками, которые шевелятся, как тараканы на проводке, и с жвачкой, от которой пахнет мятой и безумием.

— Климов.

— Что?

— Зачем ты меня забрал?

Молчит. Переключает скорость, третья, четвёртая. «Нива» набирает девяносто, для неё это предел.

— Потому что Карбюратор велел?

— Нет.

— Потому что герой?

— Нет.

— Тогда зачем?

Молчит. Жуёт. Руки на руле быстрее.

— Потому что ты единственный человек в том гараже, который мне не всё равно.

Жвачка мятная, бензин, масло.

Единственный человек, которому не всё равно. Он это серьёзно? Или как мужики говорят, на автомате, потому что баба рядом и надо что-то ляпнуть?

Не знаю. Не хочу знать. Сейчас не до этого, сейчас Бешеный сзади, «Нива» под задницей, и мой лучший ключ в стене гаража, до которого двести километров, пять лет работы и целая жизнь.

ТРИ ГОДА, КЛИМОВ. Три года я строила. Гараж, репутацию, руки. Три года мужики ржали, потом заткнулись, потом приходили с вопросами: «Рен, а чего он стучит? Рен, а почему дымит? Рен, а можешь глянуть?» Три года от «бабе тут не место» до «без Рен не лезь, подожди её». И всё это, сука, ВСЁ, в одну ночь, из-за одного мудака с отмычкой и мятной жвачкой.

Я отвернулась к окну. За окном поле, серое и пустое, как мой план на жизнь. Отвернулась, потому что если буду смотреть на него, скажу что-нибудь. Или ударю. Или и то и другое. А мне нечего говорить мужику, который за одну ночь угнал не ту тачку, потерял работу, кинул своих и увёз меня в никуда, на ржавой «Ниве», с восемью тысячами.

Но внутри стучит. Не клапан. Что-то другое, тёплое и злое одновременно, как движок, который завели на морозе: сначала кашляет, потом тянет.

РЕНАТА, СТОП. Он угонщик. Он причина всего этого дерьма. Он пахнет мятой и бензином, как папа. И от этого «как папа» ещё страшнее.

Не сейчас, Рен. Не сейчас.

Красный Яр объехали по просёлку, по полю, мимо фермы с коровами, которые провожали «Ниву» тупым молочным взглядом. Вышли на трассу федеральную, широкую, с фурами и попутками. Здесь безопаснее: камеры смотрят номера, а номера на «Ниве» карбюраторские, чистые, не в розыске.

— Стас. Нужна остановка.

— Зачем?

— Движок. Клапана. Я же тебе говорила, двести километров. Мы проехали сто тридцать, у меня семьдесят в запасе. Хочу до пятидесяти.

— Где?

— Любой съезд. Лес, поляна, мне всё равно. Главное ровная площадка и час времени.

Съезд. Лесная дорога узкая, заросшая, с колеёй от трактора. Через триста метров поляна, берёзы вокруг, трава по колено, и тишина такая густая, что слышно, как движок остывает: щёлк, щёлк, щёлк. Металл отпускает жар.

Вылезла, открыла капот и замерла, потому что под капотом был дом.

Движок ВАЗ-21213. Карбюраторный, 1,7 литра, восемьдесят лошадей, старый и простой, как табуретка. Никакой электроники, никаких мозгов, никаких датчиков, чистая механика. Железо, резина, масло. Папин язык. Мой язык. Единственный, на котором я говорю без акцента.

Положила руки на движок, горячий, живой. Масло на щупе ниже минимума, Карбюратор предупреждал, что жрёт, литр на тысячу. У Стаса канистра в багажнике, и Карбюратор позаботился даже об этом, святой человек, пусть живёт сто лет и никогда не увидит Бешеного.

Залила масло, проверила уровень. Норма. Теперь клапана.

Крышка клапанов на четырёх гайках на десять. Сняла. Под крышкой рычаги, пружины, распредвал, знакомые, как собственное тело. Щупа нет. У меня нет щупа на пятнадцать сотых. У меня нет вообще ничего, кроме набора ключей, отвёртки и лезвия от бритвы (зачем бритва — не спрашивайте, пригождается).

— Стас. Мне нужен щуп. Ноль пятнадцать.

Он стоял рядом, руки в карманах, жвачка во рту.

— У меня отмычки.

— Отмычки не щуп.

— А если подобрать по толщине? — вытащил из сумки набор: тонкие стальные пластины разной толщины. — Вот эта ноль двенадцать. Вот эта ноль восемнадцать. Среднее ноль пятнадцать. Плюс-минус.

Я уставилась на отмычки. Потом на него. Потом опять на отмычки.

— Климов. Ты предлагаешь мне регулировать клапана отмычками?

— Предлагаю. Что не так?

— Всё не так! Это отмычки! Ими замки вскрывают, а не двигатели чинят!

— Рен. Железо есть железо. Толщина есть толщина. Ноль пятнадцать хоть щупом, хоть отмычкой, хоть полоской фольги. Результат один.

Блядь. Он прав. Ненавижу, когда он прав.

Взяла отмычку, ноль двенадцать, тонковата. Вторую, ноль восемнадцать, толстовата. Обе вместе тридцать сотых. Стоп.

— Дай лезвие.

— Какое?

— Бритвенное. Из сумки. Толщина ноль десять. Плюс отмычка ноль двенадцать, минус... бля, Климов, у тебя калькулятор есть?

— В голове. Ноль двенадцать плюс ноль ноль три, лезвие. Итого ноль пятнадцать. Подрежь лезвие по ширине щупа, и вперёд.

Я села на бампер. «Нива» скрипнула, но выдержала, и выдержит ещё меня, Климова и Бешеного, если тот вздумает присесть.

— Откуда ты знаешь толщину бритвенного лезвия?

— Профессия. Я знаю толщину всего, что можно засунуть в щель. Лезвие ноль ноль три. Кредитка ноль семьдесят шесть. Отмычка от ноль пять до двух миллиметров. Волос ноль ноль семь.

— Хватит. Дай лезвие.

Дал. Я подрезала ножницами из набора (маленькие, кривые, для электропроводки, но режут). Сложила с отмычкой. Примерила: ноль пятнадцать, плюс-минус сотка, на ощупь, на память рук, которые перещупали тысячу щупов.

Пойдёт.

Работала полтора часа. Он рядом, подавал ключи, держал фонарь (телефон, экран на максимум, тусклый, но хватало). Молча. Не лез, не советовал, не говорил «а может вот так» или «я бы по-другому» или «дай я попробую». Молчал и подавал, как ассистент хирурга: точно, вовремя, без лишних движений.

И от этого «без лишних движений» мне становилось странно.

Мужики лезут. Всегда. В любую щель, в любой двигатель, в любую мою работу. «Рен, а ты уверена?» «Рен, а не лучше ли?» «Рен, дай я.» Двенадцать мужиков в гараже, и каждый считал нужным подсказать. Даже те, которые коробку от раздатки не отличат. Особенно те.

А этот молчал. Подавал ключ на тринадцать, когда я тянула руку. Убирал фонарь, когда я наклонялась, чтобы не слепить. Держал крышку, когда я ставила на место, двумя руками, ровно, без перекоса.

Как папа.

Папа тоже молчал. Папа тоже подавал. Папа знал: когда Рен работает, Рен не разговаривает. Рен слушает движок. И если ты говоришь, ты заглушаешь движок, а движок важнее.

Ильдар Каримов. Автослесарь. Золотые руки. Научил меня разбирать двигатель раньше, чем кататься на велосипеде. «Рен, слушай мотор. Мотор не врёт. Мотор говорит: болит здесь. Или здесь. Или нигде, и тогда он просто поёт. Слушай и поймёшь.»

Слушаю, папа. До сих пор слушаю.

Нашла его в гараже, на яме, под «Москвичом», тем самым, на котором возили в Берёзовку. Ключ в правой руке, торцевой, на семнадцать. Лежал лицом вниз, одна рука под машиной, вторая с ключом на полу. Инфаркт. Мгновенный. Без боли, так написали в заключении. «Упал, как свеча.» А я стояла над ним, двадцать два года, с телефоном в руке. Набирала скорую и не могла попасть по цифрам, потому что экран дрожал. Нет, экран не дрожал. Руки.

С тех пор запах масла и бензина для меня не работа. Дом. Папа. Безопасность. Место, где ключ в руке, и мир под капотом, и всё понятно.

И когда от Климова пахнет бензином и маслом, внутри что-то скручивается, как гайка на резьбу, медленно, с усилием, с ощущением, что вот-вот затянется. Опасный мужик пахнет как дом. И от этого страшнее, чем от Бешеного.

— Готово.

Закрыла крышку. Четыре гайки на десять затянула крест-накрест, как учил папа (никогда по кругу, только крест-накрест, иначе перекос, течь, проблемы). Вытерла руки ветошью. Масло на руках, под ногтями, на щеке (опять, когда успела?).

— Заводи.

Стас сел за руль, повернул ключ, карбюраторский, честный, на проволочном кольце. Движок кашлянул и завёлся. Чисто, ровно, без стука. Тысяча оборотов ровнее, полторы глаже, две шёлк, три только мурчание, низкое и сытое. Клапана как новые.

Я стояла у открытого капота, руки в масле, ветошь через плечо, и слушала. Движок пел. Не кашлял, не стучал, не хрипел, а пел, ровно, низко, надёжно. Как папа по утрам, когда брился и напевал что-то татарское, без слов, просто мелодию, и от этой мелодии дом становился домом.

— Рен.

Обернулась. Стас у капота, рядом, близко. Жвачка мятная, бензин, кожа, запахи перемешались, и в этой смеси что-то знакомое, от чего гайка внутри крутится ещё на пол-оборота.

— Что?

— У тебя масло на щеке.

— Знаю. Всегда.

— Знаю.

Протянул руку. Пальцы тонкие, длинные, чувствительные, те самые, которые вскрывают замки за две секунды. Коснулся моей щеки, легко, кончиками, и провёл от скулы к подбородку, медленно, как по замку, нащупывая, подбирая, пробуя.

Масло размазалось, стало хуже. Он это знал, и я знала, и оба знали, что дело не в масле. Дело в прикосновении, в том, что его рука на моём лице, и от этого всё внутри замыкает.

Дёрнулась. Не от страха. От тока, который прошёл от его пальцев через щёку куда-то вниз, в живот, в ноги, в землю. Короткое замыкание, без искры, но с жаром.

— Климов. Убери руку.

— Масло. На щеке.

— Я знаю. Я всегда в масле.

— У тебя это выглядит... правильно.

— Масло не «правильно». Масло грязно.

— У тебя правильно.

Убрал руку, отошёл, сунул руки в карманы. Руки шевелились даже в карманах, я видела, как ткань двигается, нервно и быстро.

А масло, моё, от щеки, осталось на его руках. Я видела: в карман руку засунул, но не вытер. Не о джинсы, не о куртку, не о ветошь. Не вытер.

Моё масло на его руках.

И от этого «моё на его» гайка внутри провернулась ещё раз. Последний? Нет. Резьба длинная, и дорога длинная, и этот дебил с мятной жвачкой и отмычками вместо щупов рядом. Надолго.

Капот закрыла, хлопнула привычно, ладонью, как папа. Проверила: держит.

— Едем, Климов.

— Куда?

— Мне всё равно. Лишь бы подальше. И лишь бы бензин не кончился раньше, чем я пойму, какого хрена происходит с моей жизнью.

— Рен.

— Что?

— Спасибо. За клапана.

— Не за что. Это работа.

— Нет. Это спасение.

— Это ноль пятнадцать миллиметра зазора, Климов. Не романтизируй механику.

Сел за руль, завёл. Движок песня. Моя песня, из моих рук, из папиных уроков, из отмычки и бритвенного лезвия.

«Нива» тронулась. Поляна позади, лес по бокам, трасса впереди.

Масло на щеке, то, которое он размазал, стало шире и темнее. Вытерла тыльной стороной ладони, привычно, по-рабочему. И подумала: а ведь папин «Москвич» тоже пах мятой. Папа жевал ту же ядовитую жвачку, от которой рот немеет и язык щиплет. Говорил: «Бодрит. Под машиной нельзя засыпать.»

Под машиной нельзя засыпать. Рядом с Климовым тоже. По разным причинам. Но нельзя.

Починила. Еду. Живая.

Пока хватит.