ГЛАВА 1. Газуй

* * *

Голова работала быстрее рук, и это случилось впервые в жизни.

Варианты. Считаю, как провода перед угоном: какой куда, что замкнёт, от чего рванёт.

Первый: вернуть Лексус. Подогнать к дому Бешеного, поставить, ключи на капот. «Извини, ошибочка, перепутал.» Вариант для нормального мира, где люди жмут руки и говорят «бывает». Бешеный не нормальный мир. Бешеному вернёшь тачку, и он тебе спасибо скажет, а потом скажет ещё раз, паяльником. В рот. Потому что дело не в тачке, а в оскорблении. Кто-то посмел. Кто-то залез в его машину, сел на его сиденье, трогал его руль. И этот кто-то жив. Логика бешеного в том, что логики нет.

Второй: бежать пешком. С тридцатью тысячами в кармане, без документов, без ствола. Угонщик, не киллер, у меня даже ножа нет, только отмычки. Куда? На вокзал — камеры. На трассу — подберут. В лес — грибы собирать до пенсии?

Третий: бежать на тачке. На Лексусе нельзя, трекер снял, но последний сигнал ушёл с координатами гаража, через час в розыске. На своей нет, потому что у угонщика нет своей машины. Все мои. Временно.

Четвёртый вариант вошёл в гараж, не постучав.

Федя «Карбюратор». Шестьдесят лет, руки в вечном масле, спина согнутая от тридцати лет под капотами. Лицо как старая покрышка: потрескавшееся, серое, но ещё держит дорогу. Глянул на меня, на Лексус в боксе и опять на меня.

— Знаю уже, — и сунул руку в карман рабочей куртки. — Хозяин всем разослал. «Форсажа не знаю, в гараж не пускать.»

Всем. За двадцать минут вычеркнул меня из жизни, как номер из телефонной книги. Пять лет работы: удалить, удалить, подтвердить. Сука.

— Федь. Мне нужна тачка.

— Знаю. — Вытащил из кармана ключ на проволочном кольце, без брелока, голый, потёртый, латунный. — «Нива». За гаражом, под навесом. 98-й год, движок перебирал в прошлом месяце, ходит. Кузов ржавый, но целый. Бак полный, я вчера заправил. Не спрашивай зачем.

Я взял ключ. Тёплый от его кармана, лёгкий. Первый ключ, который мне дали, а не я украл.

— Федь. Я верну.

— Не вернёшь. Я знаю, и ты знаешь. Бери и вали. Далеко. И девчонку забери.

— Какую девчонку?

— Каримову. Она в гараже, и когда люди Бешеного приедут, а они приедут, Стас, через час, может через полчаса, им будет плевать, кто угнал, а кто гайки крутил.

Рен. Бля.

Она под ВМW, с ключом на тридцать два, в масле по локоть, в наушнике. Левое ухо слушает татарскую попсу, правое слушает мир. Она не знает. Она крутит гайки, и её мир надёжен и честен, потому что если затянул на нужный момент, не развалится.

А я этот мир ей сейчас развалю. Потому что если оставлю, приедут люди Бешеного, и спрашивать «а ты тут при чём» они не будут.

— Рен!

Наушник. Не слышит. Из-под машины торчат ботинки, рабочие, со стальным носком, заляпанные маслом. Левый постукивает в такт музыке.

— РЕН!

Ботинки замерли. Она выкатилась на тележке лицом вверх, бандана набок, чёрная полоса на скуле, ключ в правой руке.

— Чего орёшь? Я не глухая.

— Вылезай. Сейчас.

— Стас, я движок не дособрала. Там распредвал на соплях, если бросить...

— Движок подождёт. Ты нет.

Встала. Ключ в руке, ветошь через плечо, взгляд тёмный и цепкий. Оценивает, как движок перед разборкой: что стучит, что течёт, где проблема.

— Климов. Ты дёрганый. Что случилось?

— Едем. Объясню по дороге.

— КУДА?!

— Подальше. От всех.

Она стояла, ноги на ширине плеч, комбинезон расстёгнут до третьей пуговицы, масло на шее, и смотрела на меня, как на двигатель с подозрительным стуком. Не с испугом. С диагностикой.

— Климов. Я никуда не еду, пока ты не скажешь, какого хрена происходит.

Три секунды. Каждая из них падала, как монета в щель автомата.

— Лексус. Чёрный. Тот, который я ночью пригнал. Это тачка Бешеного.

Ключ в её руке замер.

— Повтори.

— Тачка Бешеного, Рен. Хозяин заказал и не проверил чья. Теперь Хозяин меня не знает, номер мой удалил, а люди Бешеного едут сюда. В гараж, где стоит Лексус, где работаешь ты, где на камере мой заезд ночной. И им будет ровно пофигу, что ты механик, а не угонщик.

Секунда. Две.

Потом ключ на тридцать два полетел в стену. Звон металла по бетону, яростный и чистый. Ключ отскочил, закрутился по полу и замер у моей ноги. Немецкий ключ, хороший, дорогой, четыре тысячи, она его берегла, как ребёнка. А сейчас швырнула, не глядя, и от этого швырка мне стало понятно, что она уже всё поняла. Быстрее, чем я объяснял.

Рен развернулась, сделала три шага к верстаку, схватилась за край обеими руками, и я видел, как побелели суставы на масляных пальцах. Стояла так секунды три, спиной ко мне, бандана сползла, чёрные волосы на шее блестели от пота. Потом отпустила верстак, обернулась.

— КАКОГО ХРЕНА?!

Челюсть ходила из стороны в сторону, будто перемалывала слова, которые не могла проглотить. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было намешано столько, что я даже разобрать не смог: ярость, страх, расчёт и что-то ещё, чему я не знал названия.

— Куда ехать?

— За гараж. «Нива» Карбюратора, под навесом.

— «Нива»?! Мы бежим от Бешеного на «НИВЕ»?!

— «Нива» проедет там, где Лексус сядет. А люди Бешеного ездят на Крузаках.

— Ты ебанутый, Климов.

— Возможно. Едем.

Домкрат стоял у ворот без бутерброда, без улыбки, с лицом, которое я видел у него один раз, когда в клубе ему ткнули ножом в бок, а он сел на пол, глянул на кровь и тихо попросил салфетку.

— Стас. Я остаюсь.

— Толян, ты охуел?

— Остаюсь. Прикрою. Скажу: не видел, не знаю, ушёл вчера. — Помолчал и добавил тише: — И Лексус перегоню. Из гаража, подальше. За город, на промзону, к Сычёвским складам. Знаешь, где. Заберёшь потом.

Я уставился на него. Сто двадцать кило, метр девяносто, лицо круглое и доброе, руки как два окорока. Мебель. Мебель, которая при желании может шкаф поднять и кинуть в окно. И которая сейчас думает на два хода вперёд.

— Толян. Лексус в розыске через час.

— Значит, у меня полчаса. Я быстро езжу, Стас. Когда надо.

— Толян...

— Вали, бля. Быстро.

Обнял. Коротко, жёстко, стукнул ладонью по спине, он стукнул по моей. Всё.

Карбюратор стоял у входа, курил и смотрел на улицу.

— Минут двадцать у тебя, Стас. Может десять. Бешеный быстрый.

— Спасибо, Федь. За «Ниву». За всё.

— Не за что. «Нива» старая, как я. Но едет, как я. — Затянулся, и дым пошёл из ноздрей серый и тяжёлый, как выхлоп дизеля. — Масло проверь через триста километров, она жрёт. И ремень генератора, трещина, я не успел поменять. Рен поменяет, у неё руки правильные.

«Нива» стояла под навесом за гаражом, бледно-зелёная, с рыжими пятнами ржавчины на крыльях и трещиной на лобовом, заклеенной скотчем по-карбюраторски, то есть навсегда. Двадцать шесть лет. Старше, чем Рен, старше, чем моя карьера и моя ходка, вместе взятые.

Сел. Руль тонкий, жёсткий, голый пластик, протёртый до блеска тысячами поворотов. Ключ в замок. Стартёр крякнул, закашлялся, подумал и завёлся. Не мурчание кота, а кашель старого пса, который встал, отряхнулся и пошёл, потому что хозяин велел.

Рен бросила на заднее сиденье сумку с инструментами и пристегнулась молча. Масло на скуле, как боевая раскраска.

— Климов. Если мы сдохнем, виноват ты.

— Знаю.

— И если не сдохнем, тоже виноват.

— Тоже знаю.

— Газуй, Форсаж. Пока я не передумала и не убила тебя раньше Бешеного.

«Нива» дёрнулась, сцепление грубое, рывок, и поехали. Коробка переключалась с хрустом, будто внутри кто-то грызёт орехи, но держала. Выехал из-за гаража, через переулок, мимо забора, мусорных баков и бродячей собаки, которая подняла морду, зевнула и отвернулась. Даже собака не впечатлилась.

Направо город, Бешеный, смерть. Налево трасса, неизвестность, шанс.

Налево.

Рен молчала и смотрела в окно на серое пустое поле, которое тянулось вдоль дороги, как её план на жизнь. Я тоже молчал. Что говорить? «Извини, что разрушил тебе жизнь»? «Всё будет хорошо»? Хуйня. Ничего не будет хорошо. Будет «Нива», трасса, и может быть, завтра. Если повезёт, если движок не встанет, если Бешеный не быстрее, чем я думаю.

Трасса. Самара позади, впереди неизвестность. На восток, потому что на запад Москва, а в Москве у Бешеного люди.

Зеркало заднего вида. Привычка: каждые тридцать секунд, левое, правое, центральное. На угонах это второе дыхание, потому что опасность всегда сзади.

Пусто. Десять минут. Двадцать.

Рен повернулась ко мне. Волосы из-под банданы, чёрные, спутанные, и запах масла мешался с кокосовым шампунем в закрытой кабине.

— Стас. Документы у тебя с собой?

— Нет. В гараже.

— Деньги?

— Тридцатка.

— Тридцать тысяч?!

— А у тебя?

— Восемь. В кармане комбинезона.

— Тридцать восемь тысяч. Бак полный. Инструменты. «Нива» на ходу. Два человека, ни одного документа и Бешеный сзади.

— Это не план, Климов. Это диагноз.

— У тебя есть план получше?

— У меня лучший ключ в стене гаража. Немецкий.

— Куплю новый.

— За тридцать восемь тысяч? Немецкий стоит четыре.

— Значит, ещё тридцать четыре на бензин.

— На бензин, на еду и на ночёвку. Для двоих. На неизвестно сколько дней.

— Рен. Я пять лет жил на тридцать тысяч в месяц.

— Ты жил В ГОРОДЕ. С крышей, с гаражом, с работой. Сейчас у нас «Нива», трасса и Бешеный, который ломает людям руки за царапину на крыле.

— Не руки. Пальцы.

— Мне от этого легче?

— Нет. Но точность важна.

— Климов. Я тебя когда-нибудь убью.

— Встань в очередь.

Она уставилась на меня с прищуром, по-татарски, чуть склонив голову, будто примеривала, как болт к резьбе: подойдёт или нет.

— Ты всегда такой?

— Какой?

— Весёлый, когда за тобой Бешеный.

— Не весёлый. Быстрый. Если остановлюсь думать, догонят.

— Если не остановишься думать, влетишь в столб.

Зеркало. Привычный взгляд.

Два чёрных внедорожника с глухой тонировкой. Два корпуса назад, идут ровно, в ряд, не обгоняя, как почётный эскорт. Или как волки, которые не торопятся, потому что добыча впереди и бежать ей некуда.

Блядь.

Крузаки. Новые, блестящие, тяжёлые.

— Рен.

— Что?

— Не оборачивайся.

Обернулась. Мгновенно.

— Стас. ЗА НАМИ.

Газ. Педаль в пол. «Нива» взвыла жалобно и зло, как собака, которую пнули. Стрелка спидометра поползла: шестьдесят, восемьдесят, сто. Для «Нивы» это космическая скорость, кузов трясётся, руль вибрирует, зеркало прыгает. Но два чёрных пятна сзади видно, и они ближе. С каждой секундой ближе.

Рен не кричала. Вцепилась в ручку над дверью и считала: назад на Крузаки, вперёд на дорогу, и снова назад.

— Стас. Трасса прямая. Они быстрее. На прямой не уйдём.

— Знаю.

— Съезд через два километра. Указатель «Берёзовка».

— Откуда знаешь?

— Ездила к бабке. В детстве. Дорога грунтовая, через лес. Колея, ямы, грязь. Крузак сядет.

— А «Нива»?

— «Нива» пройдёт. Если не развалится.

— Рен. Ты спасение.

— Я механик. Спасение это двигатель, который Карбюратор перебрал.

Два километра. Сто двадцать на спидометре, и «Нива» дрожала, как в лихорадке, руль бился в ладонях, а из-под капота тянуло горячим маслом. Крузаки в зеркале ближе и ближе, один мигнул дальним светом, как приговор.

Съезд. Указатель «Берёзовка, 12 км». Руль вправо, без поворотника, рывком, «Нива» подпрыгнула на обочине, просела в колею и пошла по грязи, по лужам, по камням. Брызги на лобовое, кузов грохочет, подвеска стонет, но держит.

Первый Крузак свернул за нами, второй тоже. Два тяжёлых зверя на грунтовке, передний сразу просел правым боком и брызнул грязью, второй притормозил и пошёл по параллельной колее. В зеркале вижу: водитель первого газует, колёса буксуют, машина рыскает из стороны в сторону. Городской зверь. Здесь ему не асфальт.

— Стас. Через километр овраг. Дорога вниз, потом резко вверх. Узкая.

Овраг. Спуск крутой, «Нива» нырнула носом, я переключил на вторую, движок завыл на низах и вцепился в грунт. Дно оврага: лужа широкая, мутная и глубокая. «Нива» вошла по бампер, вода хлестнула на крылья и плеснула на капот, кабину залило грязной волной. Рен молча вытерла лобовое рукавом комбинезона, не дожидаясь дворников. Движок чихнул, кашлянул, я выжал газ до пола, и он вытянул. На упрямстве, на злости, на карбюраторском характере.

Подъём. Короткий, крутой. «Нива» на первой, на рёве, выползла, цепляясь за грунт, как кошка за ковёр. Вылезла. Встала на ровном. Жива.

Зеркало.

Первый Крузак в луже по пороги. Колёса буксуют, грязь летит веером, рёв движка мощного, дорогого и бесполезного. Городской зверь в лесной грязи. Второй встал за ним и не рискнул.

Рен обернулась и молча смотрела на два чёрных внедорожника, которые увязли, как мухи в меду.

— Стас.

— Что?

— «Нива» лучшая машина в мире.

— Лучшая.

Грунтовка вилась через лес. «Нива» ползла на третьей, ровно и уверенно, как старый конь, который знает дорогу лучше седока. Крузаки остались позади, в грязи. Тридцать минут форы, может двадцать.

Думал о Домкрате. Сейчас он сидит за рулём Лексуса и гонит через весь город, на Сычёвские склады, по объездной, подальше от камер. Сто двадцать кило за рулём машины, которая стоит больше, чем он заработает за всю жизнь. Толян никогда не водил ничего дороже «Газели», а теперь рулит Лексусом Бешеного, и если его поймают, ему не пальцы сломают. Ему сломают всё.

Толян. Брат. Не по крови, по гаражу, по ходке, по бутербродам в три часа ночи. Я его бросил. Нет, он сам остался, но от этого «сам» мне не легче, потому что я знаю, почему он остался. Не из храбрости. Из верности. Собачьей, тупой, слепой верности, которая не спрашивает «зачем» и не считает цену. И за эту верность ему прилетит по полной, и я ничего не могу сделать, кроме как уехать и надеяться, что мебель действительно не трогают.

Рен сидела рядом, молча, с монтировкой на коленях. Масло на скуле подсохло и стало тёмным. Она не вытирала, то ли не замечала, то ли привыкла, то ли ей было плевать. Мне нравилось. Эта полоска на её лице была как метка: свои, гаражные, из тех, кто знает, с какой стороны у ключа зев.

Пальцы на руле шевелились тише и медленнее. Не нервно, а ритмично, как метроном. Впервые за этот день мне не хотелось вскрывать замок. Мне хотелось ехать, вперёд, с ней, на этой ржавой неубиваемой «Ниве», которая стоит дешевле одного колеса того Лексуса, но едет, потому что Карбюратор перебрал движок, и потому что внутри неё живёт что-то, чего нет ни в одном Крузаке. Характер.

Газ или тормоз?

Газ, Форсаж. Только газ.

Тормоз для тех, кто застрял в овраге.