ПРОЛОГ. Сорок секунд

* * *

Три часа ночи, и город спит, а я работаю. Кто-то в это время бухает, кто-то тискает баб по клубам, кто-то ворочается в кровати и считает овец. Я считаю секунды.

Парковка торгового центра «Космос» была пустой, как совесть моего Хозяина. Фонари горели через один, жёлтые конусы света на мокром бетоне. Камеры вырубил Домкрат ещё полчаса назад, с пульта охраны, за пять тысяч и бутерброд с колбасой. Домкрату много не надо: бутерброд, пять тысяч и ощущение, что он часть чего-то большого. Охрана на пересменке, окно две минуты. Мне хватит.

Чёрный Лексус стоял в дальнем углу, под неработающим фонарём, один, как король на пустой доске. Гордый, блестящий, ничей. Через минуту мой. Тонировка глухая, диски литые, номера чистые. Заказ от Хозяина пришёл вчера: модель, цвет, парковка. «Клиент ждёт, Стас. Разбери за два дня.»

Натянул перчатки. Тонкие, кожаные, без пальцев, обмятые и знакомые, как второй слой собственной кожи. Подошёл. Кеды бесшумные, ни шороха. Пальцы легли на дверь, нащупали щель у замка, привычно, как на клавиши.

Отмычка. Поворот. Щелчок.

Две секунды.

Внутри пахло кожей, чужими деньгами и чем-то сладковатым, густым, тяжёлым. Сел, провёл большим пальцем по ободу руля: японская сборка, видно по швам, ровным и аккуратным, каждый стежок на месте. Уважаю.

Снял панель под рулём за три секунды (отвёртка, два самореза, модель 2022-го, разбирал четыре раза). Три провода: красный, чёрный, жёлтый. Красный на чёрный даёт стартёр, жёлтый даёт зажигание. Руки работали сами, без головы, на памяти мышц. Тысячи раз я проделывал это, тысячи замков и проводов, тысячи чужих машин, которые на время становились моими. Навсегда у меня не было ничего.

Щелчок. Второй.

Двигатель проснулся тихо, глубоко и утробно, как пятилитровый кот, который потянулся и зевнул. Стрелка тахометра качнулась и встала на восемьсот оборотов, ровно, без вибрации. Движок здоровый, сытый, ухоженный: хозяин тачки следил за ней, как за ребёнком. Масло по регламенту, свечи вовремя, воздушный фильтр свежий. Я чувствовал это по звуку, потому что движок рассказывает всё, если умеешь слушать.

Я умею.

Сорок секунд от двери до движка. Рекорд тридцать восемь, прошлой зимой, на парковке у вокзала, когда мороз кусал руки, а я всё равно уложился. Сегодня сорок: две лишние секунды на отмычку, замок попался хитрый, с двойным ригелем.

Стареешь, Форсаж.

Вырулил на пустую улицу, и город лёг подо мной: фонари, разметка, ни одной живой души. Лексус шёл мягко, без единого звука, движок мурчал на низах, а руль слушался, как ручная змея. Переключил на четвёртую, потом на пятую. Стрелка спидометра поползла вправо: сто, сто двадцать, сто сорок. Мимо проносились спящие дома, закрытые ларьки, мёртвые светофоры. Мигающий жёлтый на перекрёстке подмигнул мне: давай, Форсаж, жми.

Жму.

Ехать на чужой дорогой тачке в три часа ночи по пустому городу лучше секса. Почти. Потому что секс кончается, а дорога нет, и пока есть бензин и руль в руках, ты бессмертный. Потом утро, гараж, разборка на запчасти, и тачка умирает. Но эти двадцать минут ночной трассы принадлежат мне. Единственное, что мне принадлежит по-настоящему.

Гараж. Ворота открыты. Домкрат ждёт с бутербродом в правой руке, крошками на футболке и физиономией сонной и довольной.

— Ну как?

— Сорок.

— Стареешь, бля.

— Иди на хер, Толян.

— Чаю будешь?

— Буду.

Загнал Лексус в бокс, заглушил, вылез и провёл ладонью по капоту: гладкий, тёплый, живой. Прощание. Я всегда так делаю, глажу перед тем, как разобрать. Как мужик, который ночью обнимает бабу, а утром уходит. Каждый раз.

Правило: не привязываться. К машинам. К людям. Ни к чему. Привяжешься, и ты уже не угонщик, ты хозяин. А хозяин тот, у кого отбирают. Я тот, кто берёт. Разница.

Сунул в рот мятную жвачку, резкую, бьющую по языку. Челюсти работают, пальцы шевелятся, перебирают невидимые провода. Привычка: после каждого угона минут десять не могу остановить руки, адреналин ищет выход, и я перебираю воздух, как невидимые провода. Домкрат ржёт: «Форсаж, ты как наркоман. Только вместо иглы отмычка.»

Не наркоман. Просто руки умнее головы. Всегда были.

Утром пришла Рен.

Она всегда первая в гараже. В шесть уже под капотом, в синем комбинезоне с нашивкой «Рен» на нагрудном кармане. Чёрный хвост торчит из-под банданы, полоска масла на скуле, каждое утро, будто без этой полоски день не считается.

— Утро, Форсаж.

— Утро, Рен. Новая тачка в боксе. Лексус.

Она вытерла руки ветошью тыльной стороной, привычным жестом, и глянула в сторону бокса. Оценивающе, цепко, как мужики глядят на баб в клубе. Только она так глядит на машины, а на мужиков не глядит вообще.

— Разбирать?

— Ага.

— Номера сам перебьёшь или мне?

— Сам. Ты движок.

— Как скажешь, угонщик.

И обратно под капот, без лишних слов и вопросов. Рен не спрашивает, Рен работает. Руки в масле, ключ в правой, ветошь через плечо, и движок под её руками оживает, как больной после капельницы. С ней мне спокойно, как за рулём на пустой трассе, ровно и тихо.

Два часа прошли в привычной тишине: звон инструментов, тихое радио из угла, крепкий чай из железной кружки, которая пережила три ремонта гаража и один пожар. Потом зазвонил телефон.

Хозяин. Восемь утра. Рано для него, он до десяти не звонит, принцип такой. Если звонит в восемь, значит что-то серьёзное.

Взял трубку.

— Стас. — Голос другой. Не деловой, не ленивый. Жидкий, как масло, которое разлили и не могут собрать. — Ты в какой тачке сейчас?

— В Лексусе. Который ты заказал.

— Стас. Этот Лексус...

Пауза. Длинная, мучительная.

— ...ты знаешь, чей он?

— Нет. Ты заказал, я угнал. Как всегда.

— Стас. Это тачка Бешеного. Файзуллина. Ты угнал тачку БЕШЕНОГО.

Жвачка встала поперёк. Мята обожгла язык, и я забыл, как жевать.

Бешеный. Рустам Файзуллин. Сорок лет, лысый, с аккуратной бородкой, в дорогих костюмах. Голос тихий, самый тихий в городе, и от этой тишины у людей по всему Поволжью мокрые спины и сухие рты. Бешеный не кличка, а диагноз: непредсказуемый, жестокий, с манией контроля, от которой его собственные люди ходят по стенке. Ему однажды тачку поцарапали на мойке, так мойщику сломали четыре пальца. ПОЦАРАПАЛИ. Не угнали, не разбили. Царапина, три сантиметра, на заднем крыле.

А я угнал. Всю тачку. Целиком. За сорок секунд.

— Хозяин. Ты мне заказал тачку БЕШЕНОГО?

— Я не знал! Мне скинули модель, цвет, парковку. Я не проверил!

— Ты. Не. Проверил.

Пауза. Короткая, влажная, с привкусом чужого пота на том конце.

— Стас. Я тебя не знаю. Ты мне никто. Забудь мой номер.

Гудки. Ровные, мёртвые, окончательные.

Рука с телефоном опустилась вдоль тела. Пальцы шевелились быстро и дёргано, как на замке, который не поддаётся и не поддастся.

Рен выбралась из-под ВМW. Масло на щеке, ветошь в руке, бандана сползла на лоб.

— Стас? Чего ты белый весь?

Белый. Как стена гаража, к которой я привалился, потому что стоять стоило усилий, к которым я не привык. Я привык к скорости, к рулю, к проводам. Не к голосу Хозяина, который только что сбросил меня, как сгоревший предохранитель: щелчок, гудки, ничего.

Бешеный. Я угнал тачку Бешеного. Того самого, от которого в этом городе шарахаются все. Включая Хозяина, который пять лет кормил меня заказами и называл «мой лучший», а теперь «ты мне никто». За один звонок. За сорок ёбаных секунд, которыми я так гордился.

Невидимый замок, невидимые провода. Только сейчас замок не машины, а клетки, в которую я залез сам, добровольно, в перчатках и с отмычкой.

Газ или тормоз, Форсаж?

Газ. Только газ.

Тормоз для тех, кто уже приехал.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»