ГЛАВА 3. ТЕРРИТОРИЯ

Брать её с собой — не из нежности.

Из расчёта.

Пусть видит, кто я. Пусть понимает — здесь мой район, мои правила, мои люди. Пусть смотрит и складывает в голове: под чью крышу попала. Тогда — меньше дури с побегами. Или — больше.

С рыжими не угадаешь.

Она — в гостиной. Сидит с книгой. Взяла с полки — деловая, по логистике, Мага оставил. Читает. Или делает вид. По Кире — не понять. Лицо у неё, когда думает, такое же, как когда читает: закрытое, собранное, никакого зазора.

— Собирайся. Едешь.

Смотрит поверх книги.

— Куда?

— Со мной.

— Мне нужно?

— Нет. Но будешь.

Пауза. Книга — закрывается аккуратно, без хлопка. Встаёт.

— Хорошо.

Без «зачем» и «я не хочу». Умная. Поняла — здесь не спрашивают, здесь делают.

Едем.

Мага — за рулём. Лютый — в машине сзади, всегда сзади, Лютого не видишь — пока не надо. Кира — на переднем пассажирском. Молчит. Смотрит в окно. На улицы, на дома, на людей. Не турист смотрит — разведчик. Запоминает.

Это я замечаю. Краем глаза — как она ведёт взгляд. Не скользит, а задерживается: переулок — секунда, магазин — секунда, ворота — дольше. Запасные выходы считает. Привычка — чья-то. Не своя, научили.

Виталик научил. Единственное полезное, что сделал.

Рынок — первый.

Мой рынок. Четыре ряда, восемьдесят торговых мест. Мясо, рыба, овощи, хозтовары. Строил его я — не в переносном смысле, а буквально: первые два года — лопатой, руками, с Магой. Был пустырь — стал рынок. Теперь — работает. Без меня работает, само — но знает, чьё.

Мага паркует у главного входа. Я выхожу. Кира — за мной. Не спрашивала — идти или нет.

Идёт.

Рынок — замечает меня раньше, чем я его. Это — правильный рынок. Дядя Вася с рыбой — у первого прилавка, кланяется:

— Рустам Тимурович. Здравия.

— Вася. — Жму руку. — Как семья?

— Хорошо. Вчера внук родился.

— Поздравляю. Назвал уже?

— Дмитрий.

— Хорошее имя.

Вася расцветает. Мелочь — два слова. Для него — не мелочь.

Тётя Зара с зеленью — кланяется, улыбается. Хасан с мясом — жмёт руку крепко, у него всегда крепкое рукопожатие, с первого дня. Молодой Гоша с хозтоварами — кивает, нервно. Задержал аренду. Знает, что я знаю. Я — мимо. Не сегодня, Гоша. Сегодня — не для тебя.

Кира идёт рядом. Молчит. На выходе:

— Ты всех по именам знаешь.

— Мой рынок.

— Они арендаторы?

— Мои люди.

— Разница?

— Большая. — Иду, не останавливаясь. — Арендатор платит — и уходит. Мой человек платит — и остаётся. И я — остаюсь.

Она смотрит — что-то обдумывает. Не спрашивает больше.

Умница.

Стройка — вторая.

Жилой дом. Двенадцать этажей, пятый заливают сейчас. Мои деньги, мой прораб — Сан Саныч, пятьдесят лет, сто кило, серьёзный человек. Шесть лет — ни разу не подвёл. Таких держат.

Выходит навстречу в каске:

— Рустам Тимурович. Пятый этаж — льём.

— Темп держите?

— Держим. Мороз мешает — ноль вчера был. Но держим.

— Арматура пришла?

— Пришла. Цемент — завтра.

— Добро.

Пожимаю руку. Кира рядом — молчит. Сан Саныч её замечает — бровью. Не спрашивает ничего. Умный.

В машине — она:

— Ты строишь.

— Строю.

— Зачем?

Смотрю на неё. Вопрос — неожиданный. Не «сколько» и не «на кого» — зачем.

— Потому что рынок — это люди. Они уйдут. Кирпич — стоит. Вложил в кирпич — оно твоё. Вложил только в людей — завтра пустой.

— Цинично.

— Честно.

Она — в окно.

— Ты не похож на строителя.

— На кого похож?

— На бандита.

— Одно другому не мешает, — говорю.

Клуб — последний на объезде.

Закрыт сейчас — день. Охранник открывает без слов: я — хозяин, всегда открыто. Внутри — полутьма, запах дорогого алкоголя и кожаных диванов. Работница протирает стойку — видит меня, кивает, продолжает.

Кира — оглядывается. Медленно. Полукруглый зал, сцена в дальнем конце, VIP-зона за шторой.

— Твой?

— Мой.

— Много у тебя.

— Хватает, — говорю. — Всё — заработанное. По-своему. Но — заработанное.

Она хочет спросить «как». Не спрашивает.

Вот за это — уважаю.

Возвращаемся. Я привожу её домой — до ворот, до Маги, до Джаги, которая крутится вокруг Киры уже как вокруг своей. Кира — треплет её за ухом. Машинально, не думая.

— Я — по делу. Жди, — говорю.

— Долго?

— Как выйдет.

Кивает. Заходит.

Я — в машину.

Стрелка.

Двадцать километров по трассе — заброшенный ресторан. Место нейтральное, не моё и не Шайтаново. Я выбрал. Шайтан согласился сразу.

Это уже — ответ. Кто боится предъявы — соглашается на чужое место.

Мага — за рулём, молчит. Лютый по рации:

— Всё чисто, Волк. Был час назад — проверил. Никого лишнего.

— Хорошо.

Кручу безель. Шрам на щеке — горит. Всегда горит перед серьёзным разговором, восемнадцать лет эта привычка — горит и предупреждает. Я привык. Слушаю.

Ресторан видно с дороги. Вывеска облупилась, окна кое-где заколочены, парковка заросла. Пять лет закрытый. Бывает с ресторанами.

Три машины уже стоят.

Шайтановские. Чёрные, тонированные, паркованы грамотно — двери смотрят на выезд. Приехали первыми, осмотрелись. Умно. Но я отправил Лютого за час до них.

Выходим.

Внутри — пыль и затхлость. Выбитое окно в углу, сквозняк гуляет по залу. Столы стоят ещё — четыре, со старыми скатертями. Шайтан — в центре, у дальнего стола. Не сидит. Стоит.

Трое за спиной.

Первый — его основной боец, я его знаю, крупный, тёмный, надёжный. Второй — незнакомый. Третий — тоже незнакомый, но на него я смотрю отдельно.

Тридцать лет, среднего роста. Стоит в стороне — не за Шайтаном, а рядом. Руки свободны. Взгляд — в пол.

Не по сторонам. Не на нас. В пол.

Такие — хуже всего. Кто смотрит по сторонам — боится. Кто смотрит в пол — не боится ничего и никого. Совсем.

Запоминаю его.

Шайтан — улыбается. Широко, с зубами, приветливо. Дорогой костюм — серый, без галстука. Перстни на пальцах. Часы — золотые, но другие чем мои. Показные. Бритая голова, борода — ровная, ухоженная. Человек, который следит за собой, — это человек, который думает о том, как выглядит. Думает о том, как выглядит, — значит, думает о чужом взгляде. Зависит от чужого взгляда. Полезно знать.

— Волк. — Руку не протягивает. Я — тоже. — Давно не виделись.

— Давно. — Останавливаюсь в трёх метрах. Мага — справа, Лютый — слева. — Садись, Шайтан. Базар — не короткий.

— Постою.

— Как хочешь.

Мага занимает позицию — тихо, без слов. Лютый — зубочистку не жуёт: убрал до разговора. Серьёзный разговор — без зубочистки. Договорились давно.

— Говори, зачем звал, — Шайтан.

— Маркова Кира. Вдова Виталия. Ты знаешь, о чём разговор.

— Знаю. — Шайтан — спокоен. Голос ровный, как стол под руками. — Должница. Триста лямов — долг мужа, по закону переходит на вдову. По понятиям — чисто. Я её жду. Ты мне мешаешь.

— Долг — фуфло, — говорю.

Пауза.

Шайтан — смотрит. Улыбка никуда не делась — но стала другой. Стала — настоящей.

— Что?

— Долг фальшивый. Виталик тебе не торчал. Ты его кинул — и заказал. А долг повесил на бабу, чтобы было за что прийти. Ты это знаешь. Я это знаю. Остальные — скоро узнают.

— Серьёзные слова, Волк.

— Серьёзный разговор.

— Докажи.

— Докажу. — Смотрю на него. Прямо, без движения. Шрам горит. Пусть горит. — Есть документы. Нужно время — найду. Найду — предъявлю. А пока — не приближайся к бабе, к моему району, к моим людям. Следующий разговор будет не словами.

— Чем?

— Тем, чем в таких случаях разговаривают.

Шайтан молчит — по-настоящему молчит, не театрально. Считает. Быстро, по-своему.

— Ты берёшь мою должницу — под крышу. Это против понятий.

— Долг фальшивый — против понятий. Ты — против понятий. Я восстанавливаю.

— Красиво говоришь.

— Стараюсь.

Шайтан медленно оборачивается. К тому тихому — к тридцатилетнему с мёртвыми глазами. Взгляд — короткий, без слов. Тот — едва заметно кивает. Почти незаметно.

Я вижу.

Эти двое — на связи. Не просто боец и хозяин. Что-то другое между ними. Что-то, что не объясняют при посторонних.

Запоминаю.

Лицо тридцатилетнего. Серые глаза, пустые — как вода зимой под льдом. Никакого страха, никакого любопытства. Просто — смотрит. И я думаю: этот человек умеет делать что-то, о чём не принято говорить в таких комнатах. И он это делал. Не раз.

ЗАПОМНИ. Этого — запомни.

— Волк, — Шайтан — обратно ко мне. Голос ровный. — Я тебя давно уважаю. Ты серьёзный человек, серьёзный район. Но баба — моя. По долгу, по понятиям. Отдай — и всё. Без войны.

— Нет.

— Пожалеешь.

— Может, — говорю. — Но сначала пожалеешь ты. Потому что с документами Виталика — я открою такую дверь, что тебе и твоим людям мало не покажется. И до этого разговора ты не доживёшь без ущерба.

Шайтан — молчит.

Долго.

Потом — улыбка возвращается. Широкая, приветливая, белозубая. За ней — пустота.

— Разойдёмся, — говорит. — Пока. Базар — не закрыт.

— Никогда не закрыт, — говорю. — До следующего.

Разворачиваюсь. Мага — со мной. Лютый — последним, спиной к шайтановским, контролирует выход. Профессионал.

Снаружи — холод. Февраль не отпускает.

В машине — Лютый по рации:

— Нормально прошло.

— Пока нормально.

— Этот тихий — который в углу. Ты видел?

— Видел.

— Кто такой?

— Не знаю. Пока.

Набираю Деда. Коротко: стрелка прошла, без результата, Шайтан стоит на своём. Дед: «Рустам. Аккуратно. Шайтан — не Крест. Думает долго, бьёт неожиданно. Жди.» — «Жду.» — «Береги голову.» — «Стараюсь.»

Кладу телефон.

Еду обратно.

Дом — Мага въезжает в ворота, Джага встречает. Я выхожу. Иду.

Кухня.

Кира — за столом. На столе перед ней — нож. Не демонстративно, просто лежит рядом с пустой кружкой. Нож из сапога — финский, старый, хороший. Сидит прямо, смотрит на меня спокойно.

— Как прошло?

— Нормально.

— «Нормально» — это кто-нибудь умер?

— Пока нет.

— Замечательно, — говорит. — Чай?

— Чай.

Встаёт. Нож убирает в сапог — одним движением, быстро, не глядя. Многократно отработанное движение.

Смотрю, как она ставит чайник. Берёт заварник — не мой. Мой — с пакетиками, быстро и без лишних движений. Она откуда-то достаёт листовой чай, принесла в сумке — прогревает заварник, насыпает, заливает кипятком, ждёт. Молча.

— Долго, — говорю.

— Нормально. Ты просто привык к горячей воде из пакетика.

— Пакетик — быстро.

— Пакетик — это не чай.

— А это?

— Это — чай.

Она ставит кружку передо мной. Я пью. И вот тут — да. Разница есть. Не буду говорить ей об этом.

Кира садится напротив. Со своей кружкой. Не смотрит — в чай смотрит. Я — на неё.

— Что? — Не поднимает взгляда.

— Ничего.

— Смотришь.

— Мой дом. Что хочу — то и делаю.

— Скотина, — говорит. Как факт. Без злобы.

— Бывает.

Тишина.

Не давящая. Другая. Два человека, кухня, чай. Как будто — нормально. Как будто оба здесь по-нормальному, и нет никакого Шайтана, и долга нет, и пушки не было шесть часов назад.

Но была.

Её руки на кружке — длинные пальцы, точные. Те самые, которые полчаса назад убирали нож в сапог не глядя. Те самые, которыми сегодня утром убрала со стола. Те самые, которыми вчера целилась мне в грудь.

Не дрожали.

Часы — на запястье. Сжимаю кулак. Золото впивается в ладонь.

Моя?

Нет.

Не моя.

НЕ МОЯ, чёрт.

Но чай — мой. И дом — мой. И она — в моём доме, с моим чаем, рыжие пряди выбились из резинки — у виска, на шее — и пока этого достаточно.

Пока.

Смотрю на её руки.

И молчу.