ГЛАВА 2. КАПКАН

В машине пахнет кожей, бензином и его одеколоном.

Дешёвый одеколон — резкий, мужской, без претензий. Виталик поливался дорогущим — итальянским, с длинным названием, которое я никогда не запоминала. От дорогого мне всегда хотелось в другую комнату. От этого — дышу чуть глубже, чем нужно.

Идиотка.

Смотрю в лобовое. Прямо, ровно, как будто там что-то интересное. Там — трасса, ёлки, серое февральское небо. Ничего интересного.

Думаю.

Итак: муж мёртв. Долг — фальшивый. Шайтан хочет меня, как вещь. Некий Волк с ножевым шрамом через всю щёку везёт меня за город под свою крышу. В машине — бронированной, я почувствовала это сразу, двери тяжёлые, стёкла толстые. В бардачке — пушка наверняка. Под сиденьем — ещё одна. Такие всегда с двумя.

Три месяца.

ТРИ МЕСЯЦА я жила нормально. Вставала — никто не орёт. Ложилась — никто пьяный не ломится. Выходила — и никто не спрашивал: куда, с кем, зачем. Впервые в жизни — никто. Думала: вот оно. Свобода.

Ага. Свобода.

Из одной клетки в другую. Просто прутья толще.

Краем глаза — его руки на руле.

Не смотреть. Я не смотрю. Я просто — случайно вижу. Краем. Руки большие, забитые от запястий — татухи слой на слой, перстни-наколки на пальцах. Костяшки сбитые, давно и много. Не из качалки руки — из другого места. Из той жизни, где работают кулаками.

Отворачиваюсь.

И вот тут я себя ловлю.

Поймала. На месте преступления.

Я смотрела на его руки — и не думала о том, что они опасные. Думала, что они — большие. Что пальцы длинные. Что вот этот, на руле, — мизинец — с наколкой-перстнем, старой, ещё зоновской.

Нет-нет-нет.

Он — бандит. Он — вор. Он везёт меня на свою территорию, потому что я — ключ к чему-то. Инструмент в его игре с Шайтаном. Я — не человек в этой истории, я — средство.

Пусть думает, что средство.

Я выживала с Виталиком три года. С его кулаками, с его долгами, с его ночными приятелями. Выживу и здесь.

Главное — не смотреть на руки.

Мага что-то говорит тихо — не слышу. Волк кивает. Один раз, коротко. Мага возвращает взгляд на дорогу. Всё решено.

Я снова смотрю в лобовое.

На трассе — грузовик. Обгоняем. Потом лес, потом снова трасса. Мага съезжает вправо — грунтовка. Ехали молча — от моего подъезда, ни слова. Хорошо. Мне думать надо.

Думаю.

Шрам у него — от уха до подбородка. Я видела ближе, в квартире, когда он сидел напротив. Белый, рваный. Не хирургический — ножевой. Кто-то бил с размахом, снизу вверх, целился в шею — и промазал. Или не промазал. Может, это и был план: не в шею — по щеке. Чтобы помнил.

Интересно, помнит ли он лицо того, кто это сделал.

Глупо. Зачем мне это.

Не смотреть на шрам.

Не смотреть на руки.

Не дышать глубже, чем нужно.

Сижу ровно.

За окном — забор появляется неожиданно. Высокий, из профлиста, без украшений. Видеокамера на угловом столбе — новая, хорошая. Ворота глухие, железные.

Мага не сигналит. Просто — ждёт.

Ворота открываются изнутри.

Двор — три чёрных машины, выстроенных ровно. Деревья по периметру — ели высокие, густые, закрывают двор от соседей со всех сторон. Мужик в куртке у ворот — крепкий, молчаливый, кивает.

Я — считаю. Машины, человек у ворот, камера. Где ещё камеры — не вижу сразу, но наверняка есть. Забор высокий — не перелезть без подготовки, разве что с разбега. Собаки—

Собаки.

Два алабая. Огромные. Поднимаются с крыльца неспешно, идут к машине — медленно, без суеты. Не лают. Это — хуже, чем если бы лаяли.

Выхожу.

Не отступаю — нельзя. Любая собака чует, если ты отступил. Стою. Первый алабай — ко мне, голова опущена, смотрит снизу. Нюхает руку — холодный нос, тёплое дыхание. Второй — за первым, сбоку. Ждёт.

Секунда.

Первый — лижет ладонь.

— Джага тебя приняла, — говорит Волк за спиной. — Джага чужих не лижет.

— Умная собака, — говорю, не оборачиваясь. — Сразу видно, кто по делу, а кто — нет.

Пауза.

— Заходи.

Дом — двухэтажный, кирпичный. Никакого пижонства: ни колонн, ни фонтанов, ни витражных окон. Крепкий, глухой дом. Окна — небольшие, решётки снаружи. Дверь — металлическая, кодовый замок.

Внутри.

Холл — кожа и дерево, запах мужской и старый, как у охотничьего домика. На стене — ружьё, два ножа в ножнах. Декоративное? Я смотрю на крепёж ножей — быстрый доступ, не декорация. Ружьё — не проверить отсюда.

Лестница — деревянная, широкая. Кухня слева — огромная, плита профессиональная, шесть конфорок. Стол на десять. Чисто — кто-то готовит здесь всерьёз и регулярно.

Выходы: дверь входная, кухонное окно (большое, решётки?), окна второго этажа. Ворота во двор — электрические. Человек у ворот — один, видела.

Запоминаю. На всякий случай запоминаю.

— Твоя комната — наверху. — Волк уже на лестнице. — Пошли.

Комната.

Кровать двуспальная с нормальным матрасом, постельное свежее. Стол, шкаф. Окно — решётки снаружи, ожидаемо. Шторы.

Дверь.

Я смотрю на замок. Изнутри — ключ.

Изнутри.

— Живи. Жрать — внизу, в любое время. Выходить за территорию — нельзя. Во двор — можно. В дом — везде, кроме кабинета. Вопросы?

— Я заложница?

— Гостья.

— Гостья с ограничениями — это называется заложница, Волк.

— Называй как хочешь, Рыжая. Живая заложница — лучше мёртвой гостьи. Выбирай.

Дверь — хлоп.

Я стою посреди комнаты.

Вот оно.

Чужая комната, чужой дом, чужой забор снаружи. Мёртвый муж, фальшивый долг, живой бандит за дверью. И я — посередине всего этого, как всегда, как будто «Кира посередине» — это призвание.

Сажусь на кровать. Достаю сигарету. Мну в пальцах.

Не закуриваю.

Достаю телефон. Набираю Лесю.

— Алло, — сонный голос. — Кирка, ты понимаешь, сколько сейчас...

— Лесь. Я в дерьме.

Шорох. Она садится — я слышу, как скрипит кровать. Леся просыпается как кошка — мгновенно.

— Говори.

— Я у Волка.

— У кого?

— У Волка. Алиева. Того самого. Рустам Тимурович.

Тишина.

Долгая.

— КИРКА. — Она произносит это тоном, каким врачи сообщают диагноз. — Ты. Рехнулась.

— Не рехнулась.

— Ты у ВОЛКА. В его доме. Живёшь.

— В гостевой комнате. С замком изнутри.

— КИРКА!

— Лесь, слушай. Шайтан за мной. Пепел — тот, что Виталика убил — вот-вот должен был прийти. Волк перехватил первым. Я под крышей. Временно.

— «Под крышей»! — Леся делает паузу, и я слышу, как она берёт с тумбочки что-то тяжёлое — наверное, стакан. Пьёт. Водка, не вода, ставит с грохотом. — «Под крышей» у Волка — это не крыша, Кирка, это пасть! Он тебя сожрёт и выплюнет! Это ВОЛК! В-О-Л-К! У него людей — рота, у него на юге всё схвачено, и он бабу держит как...

— Лесь.

— ...как территорию! Он тебя пометит и скажет «моя», и потом ты уже ничья, кроме него!

— Лесь. Дыши.

Она дышит.

— Кирка. Он тебя не тронул?

— Нет.

— Точно?

— Точно. Пушку только забрал.

— Какую пушку.

— Виталикин ПМ. Я с ним в машину садилась.

— Ты. К Волку. В машину. С пушкой.

— Ну да.

— Кирка. — Леся замолкает. Потом — тихо, почти без голоса: — Кирка, ты же понимаешь, что ты ненормальная?

— Наверное, — говорю. Смотрю в потолок. Белый, ровный, без единой трещины. Чужой. — Лесь. Если пропаду — звони ментам. Шучу. Не звони.

— Почему шутишь?

— Потому что бесполезно.

— Тогда куда звонить?

— Никуда. Не пропаду. Я везучая.

— Ты НЕ везучая! Ты упрямая — это другое!

— Одно другого не хуже.

Молчание. Долгое, тёплое — такое бывает только с человеком, которого знаешь двадцать лет, с которым делила комнату в общаге, с которым ела один суп на двоих в конце месяца.

— Кирка. — Леся. — Ты как?

Смотрю в потолок.

— Нормально, Лесь.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда справляюсь.

— Звони, если что.

— Не приезжай.

— Но если что — приеду.

— Лесь.

— Молчу. Звони.

Кладу телефон.

Темнеет — зимой быстро. В чужих местах время тянется странно: кажется, что только приехала, а за окном уже сумерки. Ели во дворе — тёмные, плотные. Джага лает один раз, коротко. Потом — тишина.

Встаю. Иду к двери. Поворачиваю ключ.

Щелчок.

От этого звука — на секунду становится лучше. Один замок. Мой. Ключ у меня. Маленькое — но моё.

Ужинать вниз не иду. Ем сухари из сумки — взяла с собой по привычке, ещё с Виталика: еда в сумке всегда, потому что никогда не знаешь.

Свет выключаю.

Темнота — чужая. В своей квартире темнота своя: знаешь каждый стул, каждый угол. Здесь — ничего. Кровать, стол, дверь. Всё на ощупь.

Лежу.

Жду сна.

Сон не приходит.

Тогда — слышу.

Шаги.

Внизу. Тяжёлые, медленные, ровные. Туда — и обратно. Туда — и обратно. Как маятник. Или как что-то очень большое, которому не сидится на месте. Которое ходит, потому что — иначе нельзя.

Он не спит.

Я лежу и считаю. Четыре шага влево. Пауза. Четыре шага вправо. Пауза. Четыре — влево. Точно, как часы.

Встаю. Сама не понимаю зачем.

Иду к двери. Поворачиваю ключ — тихо. Приоткрываю на сантиметр. Прижимаюсь лбом к косяку.

Снизу — слабый свет из кухни. И шаги — громче теперь. Четыре и четыре. Большой зверь, которому тесно в своей клетке.

Я стою и слушаю.

И что-то происходит — внизу живота, под рёбрами, в ладонях. Что-то тёплое и совсем нежелательное. Я его мысленно называю: усталость. Стресс. Адреналин, который не вышел. Смена места. Всё что угодно — лишь бы не то слово, которое само лезет.

Нет.

Закрываю дверь. Замок — щелчок.

Иду к кровати. Ложусь. Лицом в подушку.

Подушка пахнет чужим — хозяйственным мылом и ещё чем-то. Едва. Самую малость — его. Этот дом дышит им везде, в каждом углу, в каждой вещи. Кожа, дерево, порох и что-то ещё, чему я не дам название, потому что если дам — придётся с этим что-то делать.

Леся права.

Я — больная.

Утром — спускаюсь.

Поздно: за окнами серое зимнее небо, утро уже давно. Проспала — не ожидала. Усталость взяла своё.

Слышу его — на кухне, голос тихий, отрывистый. По телефону. Иду.

И — останавливаюсь в дверях.

Он у плиты. Спиной ко мне. Без футболки.

Три секунды я смотрю.

Может, четыре.

Спина широкая. Татухи от лопаток идут вверх — на шею, на плечи — и вниз. Волк на шее (его клеймо, я видела раньше). Купола на спине. Шрам на рёбрах слева — длинный, старый, другой, не лицевой. На плече — круглое, пулевое. Мышцы — не качалочные, живые, рабочие. Такие не делают в зале. Такие наживают годами.

Перевожу взгляд.

На чайник. Синий. Металлический. Старый. Очень интересный чайник, я давно таких не видела, редкость.

Он оборачивается.

Чёрные глаза. Шрам — кривится в чём-то, что у нормального человека назвали бы полуулыбкой.

— Чай будешь?

— Буду. — Сажусь — спиной к нему, к плите. К его спине. — И штаны надень.

— Штаны — на мне.

— Футболку найди.

— Потерял.

— Как потерял?

— Вот так. Нету.

— Купи.

— Куплю. Потом. Мешает тебе?

— Мне плевать, — говорю в стол. Красивый деревянный стол. С прожилками. Очень интересные прожилки. — Бабке твоей — сердце прихватит.

Молчание. Потом — звук шкафа. Потом — движение.

— Всё. Надел.

Оборачиваюсь.

Чёрная футболка. На нём.

Ставит передо мной чашку. Горячий чай — нормальный, заваренный в чайнике, с листьями, не пакетик. Я смотрю на чашку. Потом — на его руки рядом с чашкой. На татухи. На перстни-наколки.

Убираю взгляд.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — говорит он — и это «пожалуйста» выходит без иронии. Просто — слово. Это почему-то хуже иронии.

Он садится напротив — слышу стул. Не смотрю.

Тишина. Не давящая. Просто — утро, кухня, два человека с чаем. Как будто нормально. Как будто мы оба здесь — по-нормальному.

Это не нормально.

Сижу спиной к нему. Пью чай. Горячий, крепкий. Хороший чай — чёрт его возьми.

За спиной — он. Два метра татуированных мышц с кривым шрамом и утренней ухмылкой, от которой у меня где-то ниже пояса — тепло, и я это тепло ненавижу всеми имеющимися силами.

Ненавижу его.

Ненавижу себя.

Ненавижу мёртвого Виталика, который всё это устроил.

Сигарету достаю из кармана. Мну в пальцах. Не закуриваю.

Но если этот Волк ещё раз выйдет на кухню без футболки — закурю. Всю пачку. Разом. Стоя.