ГЛАВА 1. РЫЖАЯ

Адрес Деда — всегда коротко: улица, дом, квартира, этаж. Никаких лишних слов. Зачем слова, если есть цифры.

Девятиэтажка в спальном районе. Серая — такая серая, как будто её специально красили в цвет советской тоски. Мага паркует Гелик у детской площадки: качели ржавые, горка с облупившейся краской. Утро буднего дня, но во дворе — пусто. Кому работать — уже уехали. Кто остался — ещё спит. Нормальный двор, нормальная жизнь.

Жизнь, которая не знает, что сейчас происходит на третьем этаже.

— Жди, — говорю Маге.

Мага смотрит — секунду, не больше.

— Один идёшь?

— Один.

Не спорит. Никогда не спорит — в этом и есть настоящее уважение. Не лезть туда, куда не зовут.

Рация — Лютый:

— Волк, я на соседней улице. Машина у подъезда — контролирую.

— Хорошо. Не светись.

Выхожу.

Ветер — февральский, злой, прямо в лицо. Шрам горит — белый, рваный, от уха до подбородка. Всегда горит на морозе, восемнадцать лет уже. Некоторые прячут воротником, шарфом. Я — нет. Шрам — это лицо. Моё лицо. Кому мешает — его проблемы.

Подъезд открыт: домофон выломан, провода торчат голые. Лифт — дверь с вмятиной, маркером написано «не работает». Написано давно. Маркер выцвел. Лифт, судя по всему, и тогда не работал.

Пешком.

Третий этаж — это не подвиг. Это просто запахи. Кошки, чужие сигареты, чья-то картошка, жареная в восемь утра. Стены в граффити. Перила шатаются. Линолеум на ступенях — пузырями.

Мой районный рынок — лучше выглядит. И там не курорт.

Квартира двадцать восемь. Крайняя правая. Дверь железная, тёмно-коричневая. Три замка — и хорошие замки, видно сразу. Не декорация, не «чтобы было». Кто-то реально думал про безопасность.

Умница.

Нажимаю звонок.

Тишина.

Жду.

Нажимаю ещё раз — чуть длиннее.

За дверью — тихо. Но не пусто. Это разные вещи. Тишина пустой квартиры — мёртвая. Тишина живого человека, который решает: открывать или нет — напряжённая, как тетива перед выстрелом.

Тетива — напряжена.

Потом шаги. Лёгкие, босые по паркету. Глазок потемнел.

— Кто? — Голос хриплый, резкий, злой. Утренний голос человека, которого разбудили слишком рано и слишком не вовремя.

— Поговорить.

— Иди с кем-нибудь другим поговори.

— Маркова. Открывай.

— Откуда знаешь мою фамилию?

— Знаю многое. Открой — объясню. Или дверь выношу и разговариваем в коридоре, где бабка из тридцатой уже ухо к стене приложила.

Тишина. Глазок не светлеет — смотрит.

— Убирайся.

— Меня зовут Рустам Алиев. — Называю чётко, без спешки. — Кличка — Волк. Если это имя тебе что-то говорит — открывай. Если не говорит — открывай всё равно, объясню. Но быстро: через час здесь будет кое-кто ещё. И тот кое-кто разговаривать не придёт.

Пауза.

Длинная.

— Волк... — Повторяет тихо, как пробует на вкус. — Волк.

— Угадала.

— Ты от Шайтана?

— Против.

— Все так говорят.

— Те, кто от Шайтана, — дверь бы уже снесли. Я — звоню. Разница есть.

Ещё пауза. Думает — быстро, слышно даже через дверь. Потом:

Щелчок — первый замок.

Щелчок — второй.

Щелчок — третий.

Дверь открывается.

И вот тогда — я замираю.

Не от страха. От неё.

Рыжая.

Не «рыжеватая», не «русые с рыжиной» — РЫЖАЯ. Огонь. Настоящий, живой, как пожар в сухом лесу в августе. Волосы до лопаток — густые, вьющиеся, со сна лежат как попало. Это «как попало» меня и берёт: хочется взять в кулак и намотать. Зелёные глаза — широкие, с золотыми точками внутри — смотрят без страха. Совсем без страха. Ноль. Пустота — та самая, которая бывает у людей, давно решивших: стреляю при необходимости. Веснушки — россыпь от лба до ключиц и дальше. Дальше — вижу, потому что майка на ней чёрная, обтягивающая, и без лифчика, это очевидно. Джинсы натянуты наспех, пуговица сверху расстёгнута. Босая.

И — ПМ.

Направлен мне в грудь.

Руки — твёрдые. Совсем твёрдые.

Я смотрю на пушку. На руки. На неё. Снова на пушку. Потом — снова на неё.

Приятная неожиданность.

— Ещё шаг — и я стреляю, — говорит. Ровно. Без истерики. Без дрожи. — Ты понял?

— Понял.

— Хорошо, что понял.

— Убери ствол. Я не от Шайтана.

— Ты уже говорил.

— Тогда зачем ствол?

— Потому что «против Шайтана» — ещё не значит «за меня». Ты кто вообще, Волк?

Правильный вопрос. Умная. Не просто рыжая — умная.

— Вор, — говорю. — Держу юг Подмосковья. Рынки, стройки, логистику, автоперевозки. Крёстный мой — Виктор Степанович Кравченко. Слышала о нём?

По глазам — слышала. Золотые точки мигнули.

— Слышала.

— Тогда знаешь: Дед не шутит. Если Дед сказал «перехвати бабу» — значит, ей надо, чтобы её перехватили. Убери ствол. Поговорим нормально.

Ствол опускается — на сантиметр. Потом ещё.

— Заходи. — Отступает на шаг. — Пять минут. Потом — вон.

— Хватит пяти.

Квартира — маленькая, чистая, пустая. Той пустотой, которая бывает, когда убирают всё лишнее. Не бедность — решение. Диван, стол, старый телевизор с толстым задом. На столе: пепельница полная, пачка сигарет, чашка с недопитым чаем — остыл давно, это видно. На стенах — квадратные пятна. Обои чуть темнее по периметру там, где висело что-то.

Фотографии мужа. Сняла.

Садиться она мне не предлагает. Сажусь сам — на стул у стола. Она — напротив, на краю дивана. Ствол — на коленях. Смотрит.

— Говори. Пять минут пошли.

— Виталий твой торчал Шайтану триста лямов. Знаешь об этом?

— Знаю. Именно поэтому у меня в голове пушка и нервный тип за столом.

— Долг — фуфло.

Пауза.

— Что?

— Фуфло, — повторяю. — Виталик Шайтану не торчал. Шайтан сам кинул Виталика. Деньги взял — Виталика убрал. А потом повесил фальшивый долг на тебя. Чтобы было за что прийти.

Она молчит. Ни один мускул на лице не дрогнул. Хорошо держится — этому не учатся за один день, это с детства.

— Зачем фальшивый долг? Мог просто прийти.

— Понятия, — говорю. — Плохие, гнилые — но понятия. Без причины к вдове не лезут, это западло. Долг — причина. По их правилам — чисто. Ты в этом мире выросла, Маркова. Должна понимать.

Что-то острое мелькнуло в зелёных глазах.

— Что ему от меня нужно? По-настоящему.

Я смотрю на неё. Прямо.

— Ты.

Пауза.

— Что?

— Шайтан тебя хочет, — говорю. — Видел где-то. Когда Виталик ещё жив был. Захотел. Убрал мужа — чтобы забрать жену. Долг — декорация. Ему нужна ты. И документы. У Виталика была флешка — схемы, связи, счета. Всё, что Шайтан прячет годами. Ты знаешь, где она?

Одну секунду она смотрит в точку за моим плечом. Одну.

Потом берёт пепельницу со стола.

И швыряет в стену.

Пепельница — тяжёлая, гипсовая — разлетается об обои. Окурки по всей стене. Пыль.

— СУКА! — Вскакивает. ПМ — в руке, но уже не направлен. — Виталик, ГНИДА! Мёртвый — и то не отстаёт! ДОСТАЛ, чёрт тебя, достал!

Ходит по квартире — взад-вперёд. Рыжие волосы летят. Босые пятки стучат по паркету. Злая — как загнанный зверь, которого зажали в угол. Злая — и от этой злости у меня внутри что-то сдвигается.

Нет.

Рабочий момент. Не думать.

— ЗНАЕШЬ, — оборачивается ко мне, — три месяца я жила нормально! Три месяца без страха, без его дружков, без его дерьма! Думала — всё! Выдохнула! И тут — ТЫ! Со своим Шайтаном, с тремястами лямами!

— Я — без Шайтана, Маркова. Я против него.

— Какая разница — с ним или против! Всё равно я посередине!

Останавливается.

Смотрит на меня.

Дышит — часто, быстро. Веснушки на ключицах — поднимаются и опускаются. Я отвожу взгляд. Возвращаю. Снова отвожу.

— Маркова. Сядь.

— Не командуй.

— Сядь. Два варианта. Выберешь — и я уйду, если не нужен.

Она стоит ещё секунду. Потом — садится. Ноги поджимает под себя. Из кармана куртки — сигарету достаёт. Мнёт в пальцах. Не закуривает.

— Говори.

— Первый вариант: сидишь здесь. Сегодня или завтра придёт Пепел. Боец Шайтана. Который, кстати, убил твоего мужа — это для понимания, кто придёт. Он не разговаривать придёт. Заберёт тебя, как мешок, и увезёт к Шайтану. Без твоего согласия. Без твоего мнения. Просто заберёт.

Она — замирает.

— Пепел. — Тихо повторяет. — Ты уверен?

— Уверен.

— Откуда знаешь про Пепла?

— Потому что я — Волк. И мой район — это мой район. Здесь я знаю всех. И живых, и тех, кого живыми только называют.

Долгая пауза. Смотрит. Сигарету — мнёт, мнёт, мнёт.

— Второй вариант?

— Едешь со мной. На мою территорию, под мою крышу. Пока я разберусь с Шайтаном. Документы — найдём вместе. Найдём — у него не останется ни козыря. Ни долга, ни тебя, ни схем. Ничего.

— Гарантии?

— Нет гарантий. Есть я. Обычно — хватает.

Она смотрит на шрам. Впервые — долго, не отводит. Белый, рваный, от уха до подбородка. Что-то читает в нём. Убирает взгляд — за нейтральное.

— Третий вариант.

— Нет третьего.

— Есть. — Поднимает ПМ. — Пристрелю тебя. Подожду Пепла — пристрелю его. И свалю.

— С пустым магазином и без денег — далеко не уедешь.

— Есть деньги.

— Сколько?

Молчание.

Значит — немного.

— Маркова. — Встаю. — Без крыши, без ресурса, в одиночку — ты труп. В лучшем случае — Шайтанов трофей. В худшем — канава где-нибудь на трассе. Настоящий выбор у тебя один. И ты это знаешь. Иначе не открыла бы дверь.

Она смотрит — долго. Зелёные глаза с золотыми точками. Сигарета в пальцах — измята уже, листается. Потом — кладёт её на стол.

— Тронешь — пристрелю, — говорит. Ровно. Без паузы. — Не предупрежу. Просто пристрелю.

— Договорились, Рыжая.

— Не называй меня Рыжей.

— Хорошо. — Пауза. — Рыжая.

Она смотрит на меня ещё секунду. Потом встаёт — и идёт в комнату. Дверь хлопает.

Через три минуты выходит: джинсы застёгнуты, кожаная куртка, грубые ботинки. Небольшая сумка — только необходимое. Волосы — не расчёсывала, так и идёт. Рыжий пожар на ходу.

Стоит у двери. ПМ — в руке. Не убрала.

— Куда едем?

— За город.

— Далеко?

— Достаточно.

— Если ловушка — ты первый.

— Маркова. Если хотел убить — сделал бы это пятнадцать минут назад. Стул у стола — хорошая позиция.

Молчит.

Идём.

Гелик — чёрный, тонированный — у подъезда. Мага за рулём. Открываю пассажирскую дверь — она садится. ПМ — на колени. Не прячет.

Мага — в зеркало заднего вида. Одна секунда. В углу рта — чуть-чуть. Почти незаметно.

Мага улыбнулся.

Мага никогда не улыбается.

Рация:

— Волк, объект загружен?

— Загружен. И у объекта пушка на коленях, так что попрошу без резких движений.

— Принял, — Лютый хмыкает в рацию. — Объект с характером?

— Не называй её объектом, — говорю. — Выдвигаемся.

Не понимаю, зачем сказал это последнее. Лютый — молчит. Мага — молчит. Слышно, как оба не понимают.

Едем.

Она — прямо. Смотрит в лобовое, не на меня. Как будто меня нет вовсе. Как будто она сама с собой едет, а я — просто лишняя деталь пейзажа. Из кармана куртки достаёт сигарету. Мнёт в пальцах.

Не закуривает.

Запах — сигареты, мята. И что-то ещё, под этим. Тёплое, своё, сладкое — не духи, не шампунь. Её запах. Я не могу определить, что именно. Просто — она.

Смотрю на дорогу.

Нет.

Она — долг. Задача Деда. Ключ к Шайтану. Цифры на бумаге. Не баба — инструмент. Не моя.

Сжимаю кулак.

Часы на запястье — золотые, массивные — впиваются в кожу. Больно. Хорошо. Больно — думаю о боли, а не о рыжих волосах рядом. Не о веснушках. Не о зелёных глазах с золотыми точками. Не о руках, которые держали ствол без дрожи.

Не моя.

За окном — мой район. Мои дороги, мои дома, мои фонари. Всё на месте.

Не моя.

Пока — не моя.