ГЛАВА 3. Защита

— Зверь к Леоновой ездил.

Груша ушла от моего удара, цепь под потолком скрипнула и вернула её обратно мне в ладони. Пот лился с висков на бинты. Зал ещё пустой, только я, Сёма и ритм — шлепок кожи по коже, шлепок кожи по коже.

Я не стал бить сразу.

Груша качнулась ещё раз, сама, без меня.

— Когда?

Сёма стоял у стены, крутил ключи от Крузака на пальце и щурился, будто свет тут бил лично в него.

— Днём. С двумя. В «Бархат». Базарил грубо.

Я стянул бинт с правой кисти зубами. Ткань зацепилась за сбитое место, и я дёрнул сильнее, чем надо. Боль прошла быстро. Зато в башке стало чище.

— Кто ему дал добро?

— Вот я тоже удивился.

— Не удивляйся. Говори.

Сёма отлепился от стены.

— Дед тебя послал. Не его. По району уже шепчут: Зверь борзеет. Хочет показать, что может без тебя решать. Подкатил к клубу, встал у стойки, полез своим рылом в её проход. Гарик потом через третьи уши донёс — хозяйка его бутылкой чуть не перекрестила.

Я взял полотенце и вытер лицо.

Не помогло.

Передо мной снова встала не груша, а барная стойка. Тёмное дерево. Её палочки в волосах. И чья-то чужая рука там, где её быть не должно.

Кулак сам сложился.

Ткань полотенца треснула у шва.

— Дед знает?

— Пока нет.

— А Зверь знает, что я знаю?

— Пока тоже нет.

Я бросил полотенце на скамью.

— Бобёр где?

— Машину протирает. Влюбился в неё, старый гад.

— Пусть влюбляется. Едем.

Сёма не сдвинулся.

— Артур.

— Что.

— Ты сейчас за справедливость едешь? Или за бабу?

Я подошёл к груше и ударил с левой в корпус. Кожа загудела, мешок ушёл назад так, что цепь лязгнула о крепление.

— Я еду за порядок.

— Ага. Порядок в платье и с палочками.

Я повернулся к нему.

— Сёма.

— Всё. Закрылся.

Он вскинул ладони и вышел первым.

Бобёр и правда тёр капот, будто Крузак сегодня на выставку собирался, а не к клубу. Тряпка в его лапе выглядела маленькой и бесполезной.

— Поехали.

Он глянул на меня, на скомканный бинт в моей руке и перестал улыбаться.

— Понял.

— Нет, — Сёма уже лез на переднее сиденье. — Не понял. Наш Артур сегодня за мораль и нравственность.

— Завали.

Бобёр завёл мотор.

Крузак выполз со двора. Я сел сзади, опёрся локтем в окно и набрал Деда.

Он снял не сразу. На третьем длинном гудке.

— Да.

— Зверя к «Бархату» слал?

В трубке затихло.

Там у него в такие секунды всегда щёлкает что-то внутреннее. Не колено. Голова. Сразу считает, кто, зачем, откуда у меня тема.

— Тебя слал.

— Это я помню.

— Значит, сам себе и ответил.

— Я не про себя.

Снова тишина.

Потом его кашель. Короткий, злой.

— Нет. Не слал. А что.

Я перевёл лицо к стеклу. Садовая тянулась мимо серой лентой, люди на переходах мелькали и пропадали.

— Он туда сунулся.

— И?

— И у него памяти мало.

Дед подышал в трубку. Дольше обычного.

— Артур. Не устраивай из этого семейный совет. Разберись тихо.

— Разберусь.

— С хозяйкой тоже. Цифра прежняя.

— Услышал.

Телефон лёг обратно в карман.

Сёма повернулся вполоборота.

— Ну?

— Не его ход.

— Значит, я прав. Зверь тебя подрезает.

— Меня — ладно. К ней он чего полез.

Бобёр хмыкнул в руль.

— Всё. Приехали. Баба.

— Рули и дыши.

— Дышу. Просто интересно. За район ты так не кипишь. За барыгу с рынка так не кипишь. А за эту...

— Она платит. Исправно. Значит, по понятиям ровная.

— Ага. И пахнет, видимо, тоже ровно.

Я вытянул вперёд ногу и ткнул носком ему в спинку сиденья.

— Бобёр.

— Молчу.

Сёма не молчал глазами. У него они мелкие, злые, как у крысы из подвала, зато всё подмечают.

— Деду поперёк встанешь?

— Не бегу впереди телеги.

— Но уже и не сзади.

Я не ответил.

Потому что у самого внутри это ещё не встало словами. Пока только кулак то собирался, то раскрывался на бедре. Так у меня всегда. Пока голова думает, рука уже знает.

У «Бархата» я вышел один.

— В машине.

Сёма дёрнул подбородком.

— Если кипиш — я рядом.

— Если кипиш, услышишь.

Бобёр откинулся на сиденье.

— Я бы лучше спал, конечно. Но ладно. Ради любви потерплю.

Я хлопнул дверью.

Сегодня в клубе было гуще, чем в прошлый раз. Музыка уже не саксофон мучила, а что-то с низким басом, от которого пол под ботинками жил своей жизнью. У входа толпились двое в пиджаках, охранник кого-то вежливо разворачивал. Свет мягкий. Стойка блестит. Бархат на диванах впитывает чужие юбки и чужие задницы.

И посреди этого — она.

За баром. В тёмно-синем платье сегодня. Палочки на месте. Рот сжат уже не для игры — для работы. Счётный аппарат в юбке. Бархатная. Жёсткая. Моя проблема на ближайшие, похоже, не пять минут.

Она увидела меня сразу.

Палочку в волосах тронула одним пальцем.

Так, значит.

Запомнил я верно. Нервничает — к волосам лезет.

Я сел на тот же табурет.

Тот опять пожаловался на жизнь.

Гарик вынырнул слева с бокалом и полотенцем.

— Артур, добрый.

— Налей.

— Что именно?

— Виски.

Жанна сама взяла бутылку у него из руки.

— Я налью.

Стекло стукнуло о стойку. Лёд пошёл в стакан. Янтарь сверху — ровной полосой. Не трясёт её. Ни в плечах, ни в голосе. Вся дрожь, если и есть, где-то глубже. Я туда пока не добрался.

— Зверь приезжал?

Она пододвинула стакан и не убрала ладонь со стойки.

— А тебе что.

— Моё.

— С каких щей вдруг.

— С тех, что он без приказа полез.

Она чуть склонила голову набок.

— И ты сейчас пришёл изображать честного бандита?

— Не изображать. Я и есть.

— Офигенное сочетание слов.

Гарик завис рядом, как комар над ухом. Она даже на него не глянула.

— Гарик, в зал.

— Уже.

Усы исчезли.

Я взял стакан, но пить не стал.

— Я спросил.

— Был. Влез. Пытался умничать. Ушёл с тем же, с чем пришёл.

— Лапы распускал?

Её лицо на секунду стало холоднее.

Не ледяным. Стальным.

— А вот это уже не твоё дело.

— Моё.

— Почему.

— Потому что я один к тебе заходил. Без цирка. Без дешёвых наездов. Значит, другой мой не имеет права сюда лезть грязным способом.

— „Мой"? — она тихо хмыкнула. — Вы там друг другу кто вообще. Семья? Бригада? детский сад с ножами?

— Бригада.

— Тогда в своей бригаде и наведи порядок.

— Для того и пришёл.

Она перевела лицо на бутылки за моей спиной, будто смотрела не на них, а мимо меня. Считала. Этой её привычке я уже не удивлялся. Она всё считает. Людей, угрозы, выгоду, шаги до двери.

— И что теперь.

— Двадцать.

Она резко вернула лицо ко мне.

— Что.

— Двадцать процентов.

— Ты вчера привёз половину.

— Сегодня привёз двадцать.

— А завтра сколько, Артур? Тридцать пять? Или по настроению?

— По справедливости.

— Не смеши.

— Я не шучу.

Она взяла шейкер, повертела в пальцах и снова поставила.

— Дед хочет пятьдесят.

— Дед — отдельно. Я — отдельно.

— Вот уж новость.

— Зверь с утра сунулся к тебе без хода. Я у Деда проверил. Не его команда.

— И?

— И я не люблю, когда масть путают.

— А я не люблю, когда меня считают чьей-то территорией.

— Не считаю.

— Да ну? А сидишь так, будто уже купил бар вместе со стойкой.

Я сделал глоток.

Вот теперь выпил.

— Не купил. Договариваюсь.

— С кулаком в кармане?

— Кулак — это когда не слышат.

— А я, значит, слышу?

— Ты — больше многих.

Она опёрлась ладонями о стойку.

— Повтори. Для тупых. Сколько?

— Двадцать.

— И с чего такая щедрость.

Я поставил стакан.

Кулак под стойкой собрался сам. Я разжал его и положил ладонь на дерево. Открытую. Чтобы видела.

— Потому что десять — мало. Пятьдесят — грабёж. Двадцать — середина. Я бы столько сам платил, если бы держал здесь дело.

— Ты бы держал здесь не дело. Ты бы держал тут братву и запах носков.

Я не удержался и хохотнул.

Гулко. От груди.

Пара у края бара обернулась. Гарик из зала тоже перевёл на нас усы.

— Вот за это я тебя и терплю.

— Ты меня не терпишь. Ты пока не решил, что со мной делать.

— Я уже решил.

— И?

— Не дурачь меня.

Она молчала.

Я знал этот её режим. Тихо. Ниже голос. Медленнее слова. Бабка, наверное, учила правильно: кто первый сорвался на ор — тот уже проиграл.

— Двадцать, — она выговорила это как цену за кусок мяса, который ей не нравится, но выкинуть жалко. — Если Дед согласится.

— Согласится.

— Уверен.

— Уверен.

— С чего.

— С того, что я ему объясню.

Она опять тронула палочку в волосах.

Чуть быстрее.

Есть.

— Ты ради меня с ним пойдёшь бодаться?

— Не ради тебя.

— А ради чего.

Я наклонился ближе.

— Ради того, что это ровно.

Её рот чуть дёрнулся. Не улыбка. Что-то рядом.

— Ты сейчас всерьёз пытаешься продать мне свою совесть?

— Она не продаётся.

— Тогда чего ты здесь.

— Сам не рад.

Вот тут она всё-таки усмехнулась. Коротко. Уголком.

И в этот момент дверь клуба грохнула о стопор так, что музыка не заглушила.

Я обернулся.

Двое.

Один — бычий затылок, шрам у рта, куртка на размер меньше, чем его спесь. Второй — суше, длиннее, в чёрной толстовке, под ней что-то жёсткое у пояса.

Оба шли не пить.

Сразу в нашу сторону.

Гарик увидел первым и двинулся от дальнего конца стойки сюда, будто случайно. Охрана у входа тоже пошла, но поздно. Эти уже встали у бара.

— Хозяйка где?

Я не повернулся к ним полностью.

— Занята.

Шрам у рта хмыкнул.

— А ты у нас кто, секретарша?

Жанна выпрямилась.

— Я здесь.

Он перевёл на неё лицо.

— Зверь передал привет. И передумать до ночи.

— А если нет?

— Тогда мягкий твой «Бархат» быстро станет жёстким.

Я медленно слез с табурета.

— Ты своё донёс. Теперь вышел.

Сушёный из двоих скосил на меня лицо и узнал не сразу. Потом узнал. По носу, по ушам, по морде — неважно по чему, у таких память на опасное работает без записной книжки.

— О. Мясник. А ты тут чего.

— Тебя жду.

— Мы по делу.

— Я тоже.

Шрам у рта постучал пальцем по стойке.

— Не лезь. Зверь с хозяйкой базарит.

— Зверь со мной не базарил. Значит, и вы не будете.

— Это не тебе решать.

Я подвинул к нему пустой стакан.

— Тогда выпей и вали.

Он смахнул стакан со стойки.

Стекло ударилось о пол и брызнуло в стороны. Музыка играла, но зал уже разворачивался к нам. Столы притихли. Пара у сцены замерла с бокалами в руках. Гарик юркнул к колонне, где кнопка для охраны.

Жанна не отступила.

Даже на шаг.

Шрам растянул рот.

— Что, хозяйка, твоё пугало за бар встало?

Я двинулся раньше, чем он договорил.

Левой взял его под куртку у груди и дёрнул на себя. Он налетел на край стойки солнечным сплетением и сложился пополам, как ножик. Я добавил снизу в печень. Коротко. Он повис на дереве, хватая ртом воздух.

Сушёный выдернул из-под локтя бутылку и повёл ею мне в голову.

Жанна швырнула в него шейкер раньше, чем я успел шагнуть.

Металл влетел ему в запястье. Бутылка ушла вниз и лопнула о барную тумбу. Виски потёк по дверцам, стекло посыпалось на его ботинки. Я вошёл корпусом, дал плечом в грудь, и он улетел спиной в колонну. Из колонны вылетел пыльный бархатный жгут декора.

Шрам уже выпрямлялся.

Живучий.

Я поднял с пола табурет и двинул ему под голень. Он сел обратно, только уже на пол. Оттуда попытался махнуть мне снизу. Поздно. Правой сверху в челюсть. Голова у него дёрнулась так, что шрам у рта стал белым.

Сушёный полез к поясу.

Вот это мне не понравилось.

Я шагнул к нему через осколки, ухватил его кисть до железа, провернул наружу и впечатал локтем в колонну ещё раз. Из-под толстовки вывалился складной нож. Не пушка. Уже легче. Я носком ботинка отправил нож под барный холодильник.

— Совсем офигели?

Сушёный плюнул кровью на пол.

— Ты за бабу впрягся, Мясник?

Я прижал его лицом к колонне.

— Я за порядок впрягся.

— Отпусти.

— Сейчас.

Шрам на полу уже пытался подняться, опираясь на бархат дивана у стены. Я подошёл и положил ладонь ему на затылок.

— Лежать.

— Да пошёл ты...

Я ткнул его лицом в сиденье.

Не сильно. Но доходчиво.

— Передай Зверю. Ещё раз сунет сюда свою масть без меня — я ему зубы в кассу сложу. По алфавиту. Доходит?

Он прохрипел что-то в бархат.

— Громче.

— Доходит.

Охрана добралась наконец. Двое с входа, ещё один из кухни, Гарик следом. Усы торчком, в руке зачем-то открывалка для бутылок.

— Выкидывайте.

Охрана подхватила первого под мышки. Второй ещё дёрнулся, хотел стряхнуть мою руку с куртки. Я просто тряхнул его раз. Внутри куртки что-то щёлкнуло — не кость, пряжка ремня или молния, — и он затих.

— Вон.

Их поволокли к двери. По пути шрам у рта всё же развернул голову.

— Зверь узнает.

— На то и расчёт.

Дверь выплюнула обоих на улицу.

Музыку Гарик уже успел срезать до фона. Зал гудел тише, чем пять минут назад. Кто-то просил счёт. Кто-то делал вид, что ничего не было. Правильные люди в таких местах умеют быстро забывать то, что лучше не помнить.

Я перевёл дыхание и глянул на Жанну.

Она стояла за стойкой с бутылкой в руке. Не той, что разбилась. Другой. Тяжёлой. Готовой.

— Ты шейкером метко кидаешь.

Она поставила бутылку на место.

— Я не промахиваюсь.

— Вижу.

Гарик, уже снова бармен, а не усатый боец, выругался себе под нос без мата и полез за веником.

— Ну офигеть. Это теперь так у нас дегустации проходят?

— Гарик.

— Уже убираю. Но за стекло мне кто платить будет?

Я не обернулся.

— Я.

— Тогда бейте ещё. Мне уже даже выгодно.

Жанна всё ещё держала меня лицом.

— Ты мог не влезать.

— Мог.

— И?

— Не захотел.

Вот тут тишина между нами стала гуще музыки.

Не нежная. Не приятная. Плотная. Как бархат на диванах — проводишь ладонью и чувствуешь, куда ворс лёг, а куда нет.

Она взяла другую бутылку виски, достала чистый стакан и налила.

Потом второй.

Один подвинула мне.

Другой поставила себе.

— За порядок?

— За него тоже.

Мы выпили.

Она — половину.

Я — всё.

Гарик подмёл стекло и скрылся в другом конце стойки, но уши его отсюда не ушли. Усатый паразит.

— Двадцать, — Жанна провела пальцем по краю своего стакана. — Если действительно выбьешь. И если в моём зале больше не будет твоих уродов.

— Моих тут не было.

— Не цепляйся к словам. Ты понял, о ком я.

— Понял.

— И ещё. Зверь сюда не входит. Ни сам, ни через шнырей.

— Это уже моё.

Она прищурилась.

— Опять „моё".

— Да. Моё решать с ним.

— А со мной что решать будешь?

Я поставил пустой стакан на стойку.

Медленно.

Чтобы самому не ляпнуть лишнего.

— С тобой — деньги.

— Только?

— Пока да.

— Жаль.

Вот тут уже меня качнуло не по-боевому.

Она заметила и сразу опустила лицо в свой стакан, будто ничего не было. Но поздно. Слово уже легло между нами. Короткое. Дурацкое. Нужное.

Я вытянул руку на стойку ладонью вверх.

Открытую.

— По рукам?

Она перевела лицо на мою ладонь.

Долго.

Слишком долго для делового разговора. Недостаточно долго для того, что я хотел.

Потом положила свою сверху.

Пальцы у неё были прохладные. Сухие. Твёрдые. Не барышня с маникюром из картинки. Хозяйка. Стойка. Ключи. Бутылки. Деньги.

— По рукам. Если не врёшь.

Я сжал ровно настолько, чтобы она почувствовала силу, а не угрозу.

Она тоже сжала.

Не слабо.

Чёрт.

Гарик тут же материализовался рядом, как нечисть на запах драмы.

— Ещё виски?

Я не убрал ладонь со стойки.

— Ещё.

— Двойной?

— Тройной.

— За мой счёт.

Жанна забрала у него бутылку.

— С каких щей.

— С тех, что ты сейчас единственный из Дедовых, кто базарит как человек. А за это у меня в баре наливают.

Гарик поставил второй стакан рядом с первым и ухмыльнулся в усы.

— Жанна, я запомню. Значит, путь к бесплатному виски — это человечность.

— Тебе не светит. Иди лайм режь.

— Уже режу. Сердце моё бархатное.

Она метнула в него салфеткой.

На этот раз попала.

Я допил тройной медленно. Не из-за виски. Из-за неё. Хотел ещё пять минут посидеть здесь, пока она двигается за стойкой, пока палочки держат её волосы, пока мои раскрытые пальцы лежат на дереве и не хотят складываться обратно.

Снаружи коротко моргнули фарами. Бобёр. Напоминал, что я не на свидании, а на деле.

Жанна это заметила.

— Твои?

— В машине.

— Значит, ты всё-таки не один.

— Я в зал зашёл один.

— А вышибал моих зачем позорил? Они сами могли справиться.

— Они дошли, когда уже всё кончилось.

— Всё равно позор.

— В следующий раз подожду.

— Не будет следующего раза.

— Будет.

— Уверен.

— У нас район такой.

Она качнула головой.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Привыкай.

— Не борзей.

— Не обещаю.

Я поднялся.

Табурет снова пожаловался, будто личную обиду держал на мой вес.

— Я поговорю с Дедом.

— Когда.

— Скоро.

— „Скоро" — не срок.

— До того, как Зверь ещё раз дёрнется.

Она взяла полотенце и стала вытирать чистый уже участок стойки там, где секунду назад лежала моя ладонь.

— Если не договоришься?

— Договорюсь.

— А если нет.

Я наклонился к ней через бар.

Совсем чуть-чуть.

— Тогда объясню по-моему.

Она замерла не вся. Только полотенце в её пальцах перестало ходить по дереву.

— Ты сейчас серьёзно готов ради моего клуба бодаться со своим Дедом?

— Не ради клуба.

— А ради чего.

Я выпрямился.

Это слово пока рано было вытаскивать. Даже себе.

— Ради того, что правильно.

Она смотрела на меня долго. Уже без усмешки. Без игры. Как смотрят на счёт, в котором не сходится одна цифра, и от этой одной цифры зависит вся касса.

— Иди, Артур.

— Выгоняешь?

— Нет. Отпускаю. Пока я ещё помню, что ты сегодня спас мне зал, а не пришёл его делить.

Я двинулся к двери.

У самого выхода обернулся.

Она уже снова стояла за стойкой. Собранная. Точная. Бархат снаружи, железо внутри. Только палочку в волосах снова тронула.

Я это увидел.

И она поняла, что увидел.

У двери меня уже ждал охранник. Не тот, первый. Этот был помоложе и старательно делал лицо кирпичом.

— Жёстко вышло.

— Зал цел?

— Цел.

— Значит, мягко.

На улице воздух ударил прохладой. Крузак урчал у обочины. Сёма открыл мне заднюю дверь ещё до того, как я подошёл.

— Ну как?

Я сел и вытянул ноги.

— Двадцать.

Бобёр чуть не подавился чаем.

— ЧЕГО?!

— Двадцать процентов.

— Дед тебя на запчасти разберёт.

— Не разберёт.

Сёма повёл носом.

— Кровью пахнет. Не твоей.

— Двух шнырей Зверя выгнал из клуба.

— Из клуба? — Бобёр обернулся так резко, что машина качнулась. — Прямо при ней?

— Прямо при ней.

— И она?

Я вспомнил шейкер, который прилетел сушёному в кисть. Бутылку в её руке. Ладонь на моей ладони.

— Не дура.

Сёма тихо хохотнул.

— Всё. Пиши пропало.

— Не каркай.

— А чего каркать. Ты уже туда не как кулак ездишь. Ты туда ладонью поехал.

Я опустил руки на колени.

И только тут дошло.

Кулаки у меня правда лежали раскрытые.

Обе ладони вверх.

Как на её стойке.

Как перед ней.

Капец.

Сёма заметил первым. Конечно.

— Ну всё.

— Завали.

— Не могу. Это исторический момент. Мясник приехал с переговоров без драки в душе и с ладонями, как у школьника на линейке.

— Драка была.

— Я не про ту.

Бобёр заржал и вдавил педаль.

Крузак мягко сорвался с места. Вывеска «Бархат» поплыла назад, потом ушла за боковое стекло.

А я сидел, держал руки на коленях и понимал одну неприятную вещь.

Дед считает, что этот кулак его.

Зверь считает, что может залезть им куда хочет.

А кулак уже не их.

Он сегодня лёг ладонью на её стойку.

И, похоже, встал за неё раньше, чем я успел себе соврать, будто это просто бизнес.