ГЛАВА 1. Бархат

— Я быстро.

Сёма сидел вполоборота, локтем в окно, и крутил в пальцах зажигалку. Бобёр держал руль одной лапой, другой прижимал к пузу термос.

— Ты это в прошлый раз на складе тоже говорил, — Бобёр отхлебнул чай и скривился. — Остыл.

— И хрен с ним.

Я толкнул дверь и выбрался на Садовую.

— Не отсвечивайте.

Сёма глянул на вывеску, потом на меня.

— Если там кипиш?

— Услышишь.

— А если не услышу?

— Тогда Бобёр тебя разбудит.

Бобёр хмыкнул.

— Я его не бужу. Я его пинаю.

Дверь клуба проглотила меня вместе с улицей.

Сразу в нос — дым, пиво, сладкая тяжесть чужих духов и что-то ещё, тёмное, густое, будто специи растёрли прямо о стойку. Не мой мир. Не склад. Не рынок. Тут всё мягче. Диваны тянут красным. Шторы держат полумрак. На низкой сцене саксофон выдыхает в микрофон, а снизу, из пола, долбит бас: бум-бум-бум.

Я в этом месте торчал, как лом в бархатной коробке.

Люди у столов дёрнулись сразу. Кто рюмку поставил. Кто телефон опустил. Кто прижал к себе свою кралю, будто я по чужим бабам приехал, а не по цифре.

Охранник у входа отлип от стены.

Мужик путёвый. Плечи широкие. Шея короткая. Не манекен. Он шагнул, упёр ладонь мне в грудь и задержал на секунду.

— Закрытый вечер.

Я перевёл на его руку лицо.

Он убрал ладонь сам.

— Хозяйка за стойкой.

— Вижу.

Вот тут я её и увидел.

За длинной тёмной стойкой, в зеркалах, бутылках и жёлтых лампах, стояла она. Чёрное платье облепило её так, будто ткань знала, куда легла, и решила больше никуда не уходить. Волосы наверху, тяжёлые, собраны палочками. Не заколками. Палочками. Тёмная масса держалась на них, как ножи на ремне — плотно, опасно, с намёком: тронешь не туда, порежешься.

Руки у неё работали быстро. Шейкер — вверх, вниз, поворот кисти, лёд звенит, металл блестит. Ни одного лишнего движения. За баром она не стояла. Она там хозяйничала. Всё вокруг под неё подстраивалось — музыка, официанты, мужики за столами, даже охранник у двери.

Я сам не понял, когда убрал кулаки за спину.

Глупо.

Но держать их на виду перед ней почему-то не захотелось.

Она подняла лицо. На полсекунды. Дальше — будто мимо. Словно каждый вечер к ней заходит стодесятикилограммовый рецидивист с мордой мясорубки и садится пить.

Вот это мне уже не понравилось.

И понравилось тоже.

Я двинулся к стойке.

По пути один бухой хлыщ в сером пиджаке схватил официантку за локоть. Та дёрнулась, поднос повело. Хлыщ ржал, будто ему за это медаль дадут. Жанна даже головы не повернула. Просто швырнула на стойку полотенце, вышла из-за бара и подошла.

— Руку убрал.

Голос у неё не высокий. Ни писка, ни истерики. Ровно, низко, как нож по разделочной доске.

Хлыщ захрюкал ещё шире.

— А если нет?

Она ткнула ему двумя пальцами в точку под ухом. Без замаха. Коротко. Точно. Мужика повело к столу, как криво поставленный шкаф. Он сел мимо стула и уцепился за скатерть.

Жанна подхватила официантку под локоть, вернула поднос ей в ладони и качнула головой на дверь. Охранник уже тащил серый пиджак наружу.

Я остановился в двух шагах.

Бокс.

Не ринг, конечно. Но школа есть. Видно по корпусу, по ногам, по тому, как не размазывает движения.

Она вернулась за стойку и только тогда снова взяла шейкер. Как будто по дороге ничего не случилось.

Я сел на высокий табурет.

Тот жалобно звякнул креплением.

Усатый бармен, который тёр бокал так старательно, будто хотел стереть с него завод, подкатился сбоку.

— Что налить?

— Хозяйку.

Усы дёрнулись.

— С этим сложнее. Она сама наливает.

— Тогда виски.

Жанна поставила передо мной стакан. Толстое стекло. Лёд. Янтарь.

В её руке стакан был обычный.

В моей потерялся.

— Пьёшь — и уходишь, — она пододвинула ко мне пепельницу, хотя я не курил. Просто предмет между нами. — Если ищешь приключение, не в тот зал зашёл.

— Я не за приключением.

— А за чем?

— За разговором.

Она взяла полотенце, вытерла ладони, потом край стойки, и только после этого упёрлась в меня лицом.

— Разговоры в меню не стоят. Есть виски. Есть водка. Есть сцена. Выбирай.

— Виски уже взял.

Я сделал глоток.

Обжёгся. Не языком. Внутри. Ночь после склада ещё не легла. Кулаки помнили Гиви, а голова уже была здесь, у её стойки, среди красных диванов и стекла.

— Хозяйка ты?

— А если нет?

— Тогда позови ту, которая держит кассу.

— Я держу.

— Значит, к тебе.

Она чуть приподняла подбородок.

— Имя.

— Артур Багдасарян.

Я не спешил. Дал ей секунду.

— Кличка — Мясник.

Палочки в её волосах не дрогнули. Плечи тоже. Только в пальцах полотенце свернулось плотнее и сразу развернулось обратно.

— От кого?

— От Панкратова.

Вот теперь до неё дошло. Не страхом. Расчётом. Будто внутри быстро защёлкал счётчик: сколько у меня людей, сколько у неё выручки, какой процент хотят, сколько времени осталось до проблем.

— И чего хочет Геннадий Львович?

— Пересмотреть крышу.

— Мы с ним каждый месяц и так всё считаем.

— Теперь счёт другой.

Она молчала ровно три удара баса.

Бум.

Бум.

Бум.

— Цифра.

— Половина.

Шейкер, который она уже взяла у бармена, так и завис в её пальцах. Не упал. Не звякнул. Просто не двинулся дальше.

Потом она поставила его на стойку.

Аккуратно.

— Пусть подавится.

Голос всё тот же. Без дрожи. Без крика. Даже чуть ниже, чем минуту назад.

Я покатал стакан по ладони.

— Это не торг.

— Тогда это грабёж.

— Называй как хочешь. Условия новые.

— У меня тоже новые. Десять процентов — крыша. Половина — вымогалово. Разницу тебе на салфетке расписать?

— Мне не надо. Я цифру привёз.

— Забирай обратно.

Усатый бармен перестал тереть бокал. Прямо застыл с тряпкой в руке. Рядом пара за стойкой тоже примолкла. Мужик с галстуком приподнялся со стула, прислушался, потом сел обратно. Воздух у бара загустел. Музыка играла, люди жевали, хихикали, двигались, но именно здесь всё упёрлось в стойку, стакан и её рот.

Я поставил виски.

— Жанна Леонидовна. Не надо борзеть.

— Не борзею. Считаю. Пять лет без задержек, без фокусов, без крысиных игр. С каждого месяца десятка уходила вовремя. Улица спокойная. Драк в зале нет. Люди ходят. Клуб работает. Всем выгодно. С какой радости теперь половина?

— Дед так решил.

— Тогда передай Деду: мне плевать, что он решил.

Слева кто-то присвистнул.

Не от смелости. От офигевания.

Я повернул голову. Галстук тут же сунул нос в свой стакан. Сообразительный.

Жанна это заметила и даже бровью не повела.

— Ты меня понял? — она подалась чуть ближе. — Я не отдаю чужому мужику полклуба за то, что он старый и голодный.

Вот тут у меня внутри качнулось.

Старый и голодный — про Деда. При мне. В мою сторону. Ни одна тётка так не базарила, если перед ней сидел я. Обычно к этому месту они уже либо торговались на полтона ниже, либо звонили кому-нибудь с надеждой, что приедет муж и всё решит. Эта не искала никого.

Сама себе муж.

Сама себе крыша.

— Слова выбирай, — я упёр кулак в бедро под стойкой.

— А ты процент выбирай.

— Я не торгуюсь.

— Жаль. С торговлей у тебя бы лучше вышло, чем с наездами.

Я хмыкнул.

— С наездами у меня тоже всё ровно.

— Да ну? И где результат? Я всё ещё здесь. Клуб мой. Касса моя. Стойка моя. Ты пьёшь за мои бутылки и рассказываешь мне, сколько я тебе должна.

— Не мне.

— Плевать.

Она взяла мой стакан, глянула, сколько там осталось, и вернула обратно.

— Допивай.

— Выгоняешь?

— Пока — вежливо.

— А невежливо как?

Она ткнула пальцем в сторону двери, где охранник уже вернулся на пост.

— Через него. Или через меня, если он замешкается.

Я ещё раз обвёл её сверху вниз.

Не тушуется.

Не мельтешит.

Не заигрывает.

Стоит так, будто это я к ней пришёл просить место у стойки, а не с предьявой от Деда.

Гарик, усатый, всё-таки не выдержал и влез:

— Жанна, лёд кончился в правом контейнере.

Она даже головы не повела.

— Досыпь.

— А если...

— Гарик.

— Всё, понял.

Он юркнул вниз, под стойку, как мышь в нору. Только усы мелькнули.

Я потёр большим пальцем край стакана. Звук вышел тонкий, не мой.

— Ты смелая.

— Я занятая.

— Нет. Занятые по-другому отвечают. А ты мне сейчас прямым текстом шлёшь Панкратова.

— Я шлю того, кто прислал к женщине кулак вместо бумаги.

Неплохо.

Очень неплохо.

Я взял стакан, допил и выставил пустое стекло к ней ближе.

— Тогда слушай бумагу ртом. Половина — новая ставка. Не примешь — начнутся перебои. То музыка смолкнет. То поставщик забудет дорогу. То аренда внезапно вспомнит старые долги. То ещё какая неприятность подползёт.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

— Предупреждение приняла. Теперь моё. Если в моём клубе пропадёт хотя бы одна лампа не по моей воле, я приеду к Панкратову сама. Без тебя. И очень громко объясню, чем крыша отличается от грабежа.

— К нему не все доезжают.

— А я доеду.

— Откуда такая уверенность?

— Из кассы. Из налогов. Из договоров. Из того, что я пять лет тяну это место одна. Из того, что не люблю, когда в мой карман лезут грязными руками.

Я сжал пальцы под стойкой.

Грязные руки.

А у меня ладони сегодня и правда ещё помнили склад. Мыло всё смыло, а память нет.

Она увидела, куда ушла моя правая, и задержалась там лицом на секунду.

Поймала.

Вот же зараза.

— Что, Мясник, кулак зачесался?

— Не на тебя.

— Уже легче.

— Думаешь?

— Знаю.

Снова бум-бум-бум из пола.

На сцене саксофон сменил тон. Где-то в зале засмеялись бабы. Официантка пронесла мимо нас поднос с тремя коктейлями, и один бокал опасно качнулся на краю. Жанна даже не повернулась — просто выбросила ладонь и подхватила ножку на лету. Вернула на поднос. Официантка выдохнула и побежала дальше.

Я поймал себя на том, что уже не о проценте думаю.

О пальцах.

О том, как они держат стекло, металл, деньги, зал, людей.

О палочках в волосах.

О том, что если их вынуть, вся эта чёрная тяжесть посыплется ей на спину.

Не туда понесло.

Совсем не туда.

Я поднялся.

Табурет скрипнул подо мной так, будто вздохнул за всех сразу.

У бара сразу стало тише. Даже усатый Гарик вылез из-под стойки медленнее, чем собирался.

Я наклонился к ней через дерево и стекло. Не вплотную. Но уже близко. Так, чтобы она чувствовала не клуб, а меня.

— Запомни одну вещь. Я приехал один. Без братвы. Без шума. С уважением к твоему месту. Не потому что мягкий. А потому что сначала всегда даю человеку шанс понять.

Она опёрлась ладонями о стойку.

— Тогда запомни мою. Я тоже пока говорю вежливо. Не потому что слабая. А потому что это мой зал, и мне тут убирать.

Гарик тихо втянул воздух носом.

Я не удержался и усмехнулся.

Щербато. По-старому.

Её рот тоже дёрнулся. На миг. Не для меня даже. Для самой себя. Будто оценку поставила — мне, фразе, ситуации.

И вот эта едва заметная складка у губ добила сильнее, чем весь остальной базар.

— Бархат, значит, — я повёл подбородком на зал.

— Значит.

— Сладкое имя.

— Для клуба — в самый раз.

— Жалко будет, если тут потом копотью потянет.

Она не вздрогнула.

Просто открыла бутылку, поставила перед собой и опёрлась плечом в полку с чистыми стаканами.

— Попробуй.

Одно слово.

Без повышения. Без визга.

Я ждал продолжения.

Она дала.

— Попробуй, и я тебе этой бутылкой челюсть на полку выставлю. Между виски и ромом. Чтобы все любовались.

Гарик грохнул совком о лёд.

Кто-то в дальнем углу нервно хохотнул.

У меня внутри что-то коротко и зло дёрнулось, а следом — смешно. Не над ней. Над собой. Потому что приехал давить, а стою и ловлю кайф от того, как меня шлют.

Офигеть.

Я вынул из кармана купюры и положил на стойку.

— За виски.

— Мог бы и так уйти. Не обеднею.

— Я чужое не пью в долг.

— Значит, не всё потеряно.

Я двинул деньги к ней ещё на сантиметр.

— Передай Панкратову сама не получится. Передашь через меня.

— Ты не почтальон. Ты кулак.

— Верно.

— Тогда и вали кулаком. Пока я тебе пальцы не прищемила кассой.

Я развернулся.

До двери дошёл спокойно. Без спешки. Без красивых жестов. Спиной я чувствовал её сильнее, чем весь зал. Не звук. Не лицо. Просто понимал, что она стоит там и не отводит от меня своего тёмного прицела.

Охранник у входа открыл дверь сам.

— Доброго вечера.

— Ещё не понял.

Улица ударила прохладой и машинным гулом.

Крузак стоял там же. Бобёр докуривал у капота. Сёма сидел внутри, но дверь уже толкнул локтем мне навстречу.

— Ну?

Я залез на заднее сиденье и захлопнул дверь.

Бобёр сунулся следом за руль.

— Что, братва заходит через пять минут или хватило одного твоего лица?

— Не согласилась.

Сёма повернулся ко мне всем корпусом.

— Сразу?

— Сразу.

— На сколько подвинулась?

— Ни на сколько.

Бобёр присвистнул.

— Ого. Чай будешь?

— Давай.

Он протянул термос назад. Я сделал глоток. Холодный. Горький.

Как раз.

Сёма щёлкнул зажигалкой, но не прикурил. Просто крутил крышку туда-сюда.

— И что теперь?

Я уставился в лобовое. Вывеска «Бархат» синим светом ложилась на стекло. Буквы дрожали от проходящих машин.

— Теперь думаю.

— Ты? — Бобёр хохотнул. — Это уже сюжет.

— Завали.

— Не, погоди, — Сёма подался ближе. — Какая она?

Вот тут и началось самое поганое.

Потому что я мог бы ответить по делу. Хозяйка. Тридцать плюс. Держит клуб крепко. Борзая. На цифру не пошла. Это нормальный ответ. Рабочий.

Но в голове лезло другое.

Палочки.

Шейкер.

Чёрное платье.

Пальцы на бутылке.

То, как она не дёрнулась на фамилию Деда.

То, как опустила серого хлыща двумя пальцами.

То, как я, дурак, убрал кулаки за спину, будто пришёл не наезжать, а знакомиться с будущей тёщей.

— Нормальная, — выдал я.

Бобёр заржал уже в голос.

— Всё. Приехали. Если у Артура «нормальная», значит, там кранты.

— Рули давай.

— Куда?

— Пока прямо.

Крузак плавно тронулся. Садовая поползла назад — витрины, огни, люди, такси, ларьки. В зеркале вывеска «Бархат» ещё держалась, потом ушла за поворот.

А у меня не ушла.

Села под рёбра, как заноза.

Сёма понял раньше Бобра. Он всегда быстрее ловил не слова, а пустоты между ними.

— Ты чего такой?

Я перевёл кулак с одного колена на другое. Разжал. Снова собрал пальцы. Кожа на суставах натянулась, и ладонь загудела, будто просила работы.

— Ничего.

— Артур.

— Что.

— Ты её не дожал.

— Вижу.

— Не захотел?

Я не ответил.

Потому что это уже был правильный вопрос.

Не смог? Мог.

Не захотел? Вот тут веселей.

Я мог там перевернуть ползала. Мог сломать стойку пополам. Мог посадить её напротив и положить на дерево ножны, чтоб цифра быстрее дошла. Всё мог. Работа моя такая. Меня для этого и послали. Старый, проверенный способ: в зал заходит Мясник, и разговор резко становится короче.

А у неё не стал.

И я сам его не укоротил.

Сидел, пил виски, слушал, как она режет меня словами, и вместо того чтобы надавить, разглядывал, как у неё палочки держат волосы.

Срамота.

— Артур, — Бобёр глянул в зеркало. — Только не говори, что баба тебе в голову влезла с первого захода.

— Не базарь.

— Значит, влезла.

Сёма тихо хмыкнул.

— Я же говорил. Если Дед шлёт лично его, там не клуб, а проблема.

— Это не проблема, — я упёрся затылком в подголовник.

— А что?

Я повернул лицо к окну.

Ростов бежал рядом, серый, мокрый, не мой и мой одновременно. Обычная ночь. Обычная работа. Только внутри уже было не обычно.

— Бархат, — пробормотал я.

— Что? — Бобёр прищурился.

— Ничего. Рули.

Он пожал плечами и вжал педаль.

А я сидел на заднем сиденье, держал в коленях свои кулаки и понимал одну неприятную вещь.

Дед хочет с неё половину.

Я хочу всю.

И это, братва, намного хуже любой стрелки.