ГЛАВА 2. Стойка

Касса щёлкнула и выдвинула лоток.

Я разложила купюры по номиналу, монеты — в нижний ряд, чеки — в стопку слева. Сто восемьдесят шесть гостей. Средний чек — три двести. Музыканты, поставщик льда, мясо, аренда, зарплата, налоги, десятка Деду.

Половина.

Я даже карандашом по тетради не стала вести эту цифру. Зачем портить бумагу.

— Жанна, я столы домою и задний закрою.

Гарик вынырнул из полумрака с ящиком пустых бутылок. Усы его сегодня блестели сильнее, чем барная стойка. Бабы на него и правда велись. Я — нет. Мне и одной мороки хватало.

— Домой иди. Я сама закрою.

— Ты сейчас не закроешь. Ты сейчас сидишь и режешь взглядом кассу, будто это она придумала пятьдесят процентов.

Я перелистнула тетрадь.

— Если касса вдруг заговорит голосом Панкратова, я её сожгу.

— Не надо. Это рабочий инструмент.

Он поставил ящик на пол и облокотился о край стойки.

— Ну?

— Что — ну?

— Этот твой Мясник. Ты после него второй раз деньги считаешь.

— Он не мой.

— Я не про штамп в паспорте. Я про то, как ты на него посмотрела.

— Как на проблему.

— Не только.

Я закрыла кассу.

— Гарик.

— Всё-всё. Молчу. Но я же не слепой.

Он цапнул со стойки стакан, покрутил в пальцах и поставил обратно.

— Он зашёл как бульдозер в фарфоровую лавку. Ползала язык в задницу спрятало. А потом сел и на тебя уставился так, будто забыл, зачем пришёл.

— За деньгами. Я ему напомнила.

— Не, там другое было.

— У тебя, усатый, всё про другое.

— Потому что я бармен. Я на людях зарабатываю. Мне по лицу видно, кто за коктейлем пришёл, кто за бабой, а кто сейчас получит стаканом по зубам.

Я взяла ручку, вывела в тетради дату и сумму по кассе. Чернила пошли слишком жирно. Нажала лишнего.

— И что ты там у него увидел, психолог?

Гарик склонил голову набок.

— Мужика, который сначала хотел наехать, а потом сам въехал. По самое не хочу.

Я фыркнула.

— Три ходки, золотые коронки и нос, как после трёх встреч с асфальтом. Прямо подарок судьбы.

— А руки ты заметила.

Вот же зараза.

Я подняла лицо.

— Иди мой пол.

— Заметила, — он довольно кивнул самому себе. — Всё, ушёл.

— Гарик.

— Уже.

Он забрал ящик и покатился к залу. По дороге успел крикнуть официантке, чтобы та выключила один из холодильников, и словил от меня полотенце в спину.

Не попала.

Жаль.

Я досчитала деньги ещё раз.

Потом третий.

Цифры не менялись. Привычка успокаивала. Бумага, цифра, подпись. С этим миром я умела жить. Там всё честно: сколько вложила, столько вынула, если головой не хлопала и людей держала на поводке.

С мужиками так не работало.

Особенно с такими.

Я закрыла тетрадь и ушла в задний двор.

Служебная дверь скрипнула. Дворик у клуба — два контейнера, кирпичная стена, железная лестница на второй этаж и лужа у водостока, которая не высыхала никогда. Тут я курила, когда зал начинал лезть под кожу.

Сигарета вспыхнула.

Я затянулась и упёрлась спиной в кирпич.

Тишины в центре не бывает. Машины тянут улицу. Кто-то орёт из проулка. У соседей за стеной грузят кеги. Всё живое, злое, сонное. Как Ростов в два ночи.

И посреди этого города в моей голове, как дурацкий рекламный щит, стоял один мужик.

Мясник.

Артур Багдасарян.

Фамилию я прокрутила ещё в зале. Армянин. Потому и нос так держит — будто весь мир ему давно должен, а он просто не ходил забирать.

Должно было тошнить.

Серьёзно.

Он пришёл отжать мой клуб. Пришёл чужим кулаком в мой зал. Сел, развалился, выпил мой виски и привёз мне грабёж голосом Деда. Всё. На этом список должен был закончиться.

Но нет.

Потому что в этот список влезла его ладонь на стакане. Стекло в ней выглядело игрушкой. Влез этот щербатый рот, когда он усмехнулся у двери. Влезло то, как он убрал руки за спину, едва увидел меня.

Как будто прятал.

Что прятал, интересно?

Кулаки?

Или то, что этими кулаками привык решать, а тут вдруг не захотел?

Я вытащила сигарету изо рта и уставилась на тлеющий край.

Нет, Жанна.

Даже не туда смотришь.

Он — Дедов.

Он пришёл в твой клуб не пить.

Он пришёл откусить.

А ты стоишь в заднем дворе, куришь и вспоминаешь его пальцы.

Капец.

Телефон завибрировал сам. Будто мать почувствовала, когда надо звонить.

Я даже на имя не посмотрела.

— Мам.

— Не спишь.

— А ты будто спишь.

— Я пока телевизор выключила, уже тебя набрала. Ты ела?

— Ела.

— Что.

— Мам.

— Что „мам"? Ты мне не морочь голову. Если опять жвачка и сигарета, я приеду и дам по затылку. Взрослая баба, а живёшь как барная швабра.

Я усмехнулась в сигарету.

— Барная швабра у меня Гарик. Усы, талант и пустой холодильник дома.

— Значит, ты опять в клубе.

— Уже закрыла.

— Голос у тебя не тот.

Я сдвинула каблуком крышку контейнера, закрыла, снова открыла. Металл лязгнул.

— Проблемы.

— Деньги?

— Если бы.

— Мужик?

— Если бы.

Мать затихла на секунду.

— Тогда что.

Я выдохнула дым в сторону.

— Бандиты.

Трубка промолчала, потом тихо звякнула ложкой о стакан. Она, значит, чай мешала. Ночью. Как всегда.

— Те самые?

— У нас тут других не завозят.

— И что хотят.

— Офигели. Решили, что половина клуба — это уже почти вежливо.

— Половина?!

— Угу.

— Сволочи.

— Наконец-то. Хоть один честный диагноз за вечер.

Мать цокнула языком.

— Ты Деду звонила?

— Его человек сам пришёл.

— И?

Я затянулась ещё раз.

— И пошёл к чёрту.

— Кто?

— Человек. Не Дед. Дед пока по телефону живёт.

— Жанна.

— Что.

— Только не лезь одна туда, где надо вдвоём.

Я прикрыла веки.

Вот за это я мать и любила. Она никогда не начинала с „уйди", „закрой", „брось". Она всегда мерила мир так, как будто я уже в него вошла и назад не отступлю. Оставалось только подсказать, где нож лежит.

— Бабушка бы что сказала?

Мать усмехнулась без радости.

— Твоя бабушка взяла бы скалку и выбила из них жадность через темя.

— Это рабочий вариант.

— А потом села бы считать, какую цифру можно отдать, чтобы не остаться без юбки.

— Двадцать.

— Вот. Значит, торгуйся. Но не ниже.

— И не выше.

— И не выше.

В трубке снова звякнула ложка.

— Жанночка.

— М-м?

— Ты там одна?

Я затушила сигарету о кирпич.

— А как ещё.

— Не любишь, когда я это говорю, но всё равно скажу. Был бы рядом толковый мужик, я бы спала спокойнее.

Вот тут у меня изо рта чуть не вырвалось имя.

Не вырвалось.

Я прикусила фильтр.

— Толковые мужики по клубам с предъявами не ходят.

— Зато бестолковые ходят толпами.

— Мам.

— Всё, всё. Не ворчу. Езжай домой. Дверь закрой. И палочки свои сними, а то опять проснёшься с головной болью.

— Они не для красоты.

— А для упрямства. Вся в бабку.

— Иди спать.

— Сначала ты.

Мы попрощались.

Я ещё постояла у кирпича, покрутила телефон в пальцах и вернулась в зал.

Музыка уже молчала. Лампы горели вполсилы. Бархат на диванах потемнел, будто клуб и правда выдохнул после людей. Гарик тащил к мойке последний ящик посуды.

— Мама?

— Ага.

— Ругала?

— Любила.

Он кивнул.

— Слушай. Я всё-таки навёл про него.

Я подняла бровь.

— Ты быстрый.

— Я бармен. Я слышу быстрее, чем радио. Три ходки. Бывший тяж. На районе имя тяжёлое. У Деда правая рука. Если приезжает он, дальше либо деньги, либо гипс.

— Обнадёжил.

— Ещё скажу?

— Раз уж начал.

Гарик понизил голос, хотя вокруг и так никого, кроме нас.

— На тебя он смотрел не как на кассу.

Я взялась за связку ключей.

— А как.

— Как мужик на женщину, про которую уже всё решил, а потом сам себя за это возненавидел.

— У тебя язык как у гадалки с рынка.

— Зато метко.

— Домой иди, Гарик.

— Иду. Но если завтра тут нарисуются эти твари, звони мне тоже.

— А ты что сделаешь.

Он расправил усы двумя пальцами.

— Буду рядом стоять и морально раздражать.

— Это у тебя выходит блестяще.

Гарик ушёл.

Я выключила последний свет в зале, закрыла кассу в сейфе и провела ладонью по краю стойки.

Моё.

Пять лет.

Пятнадцать часов в сутки.

Сорванные поставки.

Пьяные драки.

Кухня, которая тонула в пару.

Бармен, который в первый же день уронил коробку с посудой.

Первый Новый год, когда в зале стояли люди даже у туалетов.

Бабушкина квартира, проданная до копейки.

Все мои „потом".

И теперь какой-то седой гад решил, что может просто откусить половину.

Нет.

Не выйдет.

Дома я не включала свет в кухне. Только вытянула из волос палочки и бросила на стол. Они звякнули о керамику тарелки. Волосы скатились по спине тяжёлой шалью. Я сбросила кеды, открыла тетрадь с расходами и снова села считать.

Половина с оборота — это не доля.

Это удавка.

С неё не платят музыкантам.

С неё не закупают мясо.

С неё не держат охрану.

С неё закрывают двери и продают мебель по частям.

Я вывела в столбик две цифры, зачеркнула обе и швырнула ручку на стол.

И опять, как назло, не цифра влезла под кожу.

Рука.

Его.

Как он держал стакан.

Как медленно поставил его, когда я назвала грабёж грабежом.

Как не дёрнулся, когда я послала его вместе с хозяином.

Если бы на его месте сидел другой, мне бы уже рвали дверь, выкручивали руки и объясняли, где моё место. Этот — встал и ушёл.

Почему?

Из вежливости?

Хрен там.

С такими лицами вежливость не живёт.

Из интереса?

Охренеть, ещё лучше.

Я закрыла тетрадь и пошла в ванную. Ледяная вода ударила по запястьям. Долго держала ладони под струёй, пока кожа не покраснела.

Не помогает.

Я легла, повернулась на один бок, на другой, скинула одеяло, снова натянула, встала, вернулась на кухню, выпила воду, открыла холодильник, закрыла, посмотрела на палочки для волос, воткнула одну обратно, тут же вынула.

Сон ко мне не пришёл.

Зато к десяти утра пришёл Зверь.

Я была в клубе с девяти. Приняли поставку, разобрали коробки, проверили мясо, отчитали повара за вчерашний пересол, выгнали мальчишку-курьера из кухни за сигарету у плиты. К одиннадцати зал снова стал моим. Тихим, пустым, готовым к вечеру.

Ровно до того, как дверь распахнулась так, будто это уже чужая собственность.

Зверя я видела раньше мельком. По району такие ходят стаями: гладкие, злые, с выбритым затылком и глазами, у которых внутри не жизнь, а калькулятор на кости. Лет тридцать с хвостом. На лице — ни одного лишнего движения. Вошёл не один. Двое сзади, плечистые, в одинаковых чёрных куртках.

Гарик за стойкой перестал чистить апельсины.

Я взяла полотенце и медленно вытерла руки.

— До открытия ещё далеко.

Зверь остановился у стойки.

— Для своих открыто всегда.

— Ты мне не свой.

— А твой кто, Леонова?

— Мой — это тот, кто сюда с деньгами приходит. Ты с чем.

Он сел на табурет. Нога на перекладину, локти на стойку, лицо ко мне. Как будто мы давние знакомые и он решил зайти на рюмку.

— Дед передал. Половина. Без дальнейшего базара.

— Дед вчера уже передавал. Я тоже уже передала.

— Ты, тётка, не попутала ничего?

Я положила перед собой чистый стакан.

— Я — не тётка.

— А кто.

— Хозяйка клуба, в который ты ввалился без приглашения.

— Клуба, который стоит на Дедовой земле.

— На городской. Документы показать?

Зверь повёл ртом.

— Умная.

— На этом и живу.

Он протянул руку через стойку и взял зубочистку из стакана. Покрутил, сломал пополам, бросил половинки обратно.

— Дед не торгуется.

— А я торгуюсь.

— Это не рынок.

— Ошибаешься. Всё рынок. Ты хочешь отжать, я хочу сохранить. Вопрос цены.

Он тихо хмыкнул и подался ближе.

— И сколько ты себе намыслила?

— Двадцать.

Гарик под стойкой грохнул ящиком со льдом. Я даже не повернула голову.

Зверь расправил плечи.

— С дуба рухнула?

— Нет. Считала.

— Десять было мало.

— Для вас — всегда мало. Даже когда жрёте двумя руками.

Он перестал играть зубочисткой.

Двое сзади разошлись чуть шире. Один двинулся к входу в зал, второй — ближе к сцене. Показывали, что место можно перекрыть быстро.

Я сняла с полки ещё один стакан. Поставила рядом с первым. Потом ещё один.

— Гарик.

— Да.

— Режь лимон.

— Уже.

Гарик ни лимона не взял. Просто полез под бар туда, где кнопка тревожки для охраны. Молодец.

Зверь заметил и усмехнулся.

— Да хоть весь зал сюда собери. Я всё равно договорю.

— Договаривай.

— Половина. И без истерик. Ты платишь — живёшь спокойно. Не платишь — начнёшь терять. Бар, людей, зубы. Как пойдёт.

Я взяла первый стакан и стала протирать его изнутри салфеткой.

— Слушай, Зверев. Я тут с открытия сама стояла. Я тут мыла пол, принимала поставки, выкидывала пьяных, считала каждый ящик, когда у меня денег на нормальный холодильник не было. И ты мне сейчас сядешь на мой табурет и расскажешь, что половина моего труда — это спокойно?

Он подался ещё ближе. Через стойку между нами остался локоть.

— Не твоего. Дедового.

— Руку убрал от моей стойки.

— А то что?

Он специально положил ладонь на дерево и постучал костяшками.

Раз.

Два.

Три.

Я подняла второй стакан и ткнула толстым краем ему прямо под скулу. Не сильно. Но с намёком. Чтобы стекло почувствовал.

— А то отсюда уедешь штопаный. И будешь Деду объяснять, как сам мордой на посуду бросался.

Сзади у него кто-то шагнул.

Гарик выпрямился под стойкой с ножом для лимона в руке. Нож смешной. Кухонная пилочка. Но стоял он ровно.

Зверь медленно отвёл лицо от стекла и ухмыльнулся.

— Зубки есть.

— И локоть.

— Я слышал.

— Тогда чего не уходишь.

— Смотрю.

— На что.

— На тебя. Пытаюсь понять, с каких щей ты такая борзая.

— С тех, что это мой клуб. И ещё с тех, что я на покупателей не ору. Я говорю тихо. После этого они обычно сами начинают визжать.

Он замолчал. На секунду.

Потом поднялся с табурета.

Вот теперь он оказался рядом по-настоящему. Не через стойку. Он просто обошёл её край и шагнул в мой проход. На мою территорию. Под мои полки, мои бутылки, мои ящики со льдом.

Я бросила салфетку и развернула корпус.

— Ещё шаг — и пожалеешь.

— Да ладно.

Он вытянул руку к моему лицу.

Не успел.

Я отбила запястье локтем, коротко, снизу вверх. Кость встретилась с костью. Он дёрнул рукой и зло втянул воздух носом.

— НЕ трогай.

Мой голос ушёл вниз ещё сильнее.

Гарик уже вышел из-за стойки.

— Шеф, валите отсюда. По-хорошему.

— Ты кому „шеф", усатый?

— Тому, кто у двери стоит, а не в баре.

Зверь перевёл лицо на Гарика. Потом обратно на меня.

— Ты думаешь, я сейчас начну с бабой махаться?

— Нет. Ты для этого слишком любишь, когда за спиной двое.

Один из его быков шагнул к нам. Я схватила бутылку со стойки. Тяжёлую. С толстым донышком. Не для угрозы. Для дела.

Зверь качнул ладонью.

Тот встал.

Умный.

— Ладно, Леонова. Раз такая деловая, передам твою арифметику.

— Передай. И ещё передай: я разговариваю о деньгах с теми, кто сам умеет считать. Пошли младшего — получаешь младший ответ.

Вот тут у него дёрнулась скула.

Попала.

— Ты охренела.

— А ты поздно это заметил.

Он ткнул пальцем мне в ключицу. Не ударил. Обозначил.

— Лицо своё береги.

Я шлёпнула бутылкой по стойке рядом с его пальцами.

Стекло рявкнуло так, что Гарик сам дёрнулся.

— Руки убрал.

Зверь убрал.

Медленно.

С улыбочкой, от которой хотелось обдать его кипятком.

— До вечера, хозяйка.

— Путь знаешь.

Он развернулся и пошёл к выходу. Двое — за ним. Уже у двери он обернулся.

— И да. Передай своему бархатному залу: мягкость быстро горит.

Я шагнула вперёд.

— А ты передай своему Деду: если хочет разговор — пусть шлёт того, кто вчера заходил. У того хотя бы с манерами не полный морг.

Зверь застыл.

На секунду.

Потом вышел.

Дверь хлопнула так, что подвески над баром тихо звякнули.

Гарик выдохнул первым.

— Вот тварь.

Я поставила бутылку на место.

Не с первой попытки. Горлышко ткнулось мимо полки, стекло царапнуло дерево.

Гарик сделал шаг ко мне.

— Жанна.

— Не сейчас.

— Он тебя задел?

— Нет.

— Точно?

— Гарик.

Он поднял ладони.

— Всё. Всё. Я просто...

— Я знаю.

Он сунул нож обратно под стойку и полез за телефоном.

— Я охрану вызову на вечер. Двоих. И Пашке со входа сам наберу, чтобы без перекуров.

— Набирай.

— И домой тебя сегодня кто-то проводит.

— Не драматизируй.

— Я драматизирую ровно настолько, насколько этот урод сейчас обошёл стойку.

Я молчала.

Потому что он был прав.

Потому что место, где Зверь вошёл в мой проход, до сих пор стояло в воздухе. Как грязный след на чистом полу. И меня от этого следа корёжило сильнее, чем от цифры.

Гарик уже тыкал в телефон.

— Я ещё пацанам со склада маякну. Пусть у входа постоят.

— Не надо толпы.

— Тогда двоих.

— Двоих.

Он ушёл звонить в подсобку.

А я осталась за стойкой одна.

Вот тут и вылезло то, что я так старательно держала внутри весь разговор.

Стакан.

Я взяла его, хотела убрать на полку — и толстое дно три раза стукнуло о край стойки.

Тук.

Тук.

Тук.

Я быстро опустила обе ладони под бар, в полку с салфетками, и прижала к животу.

Там никто не видит.

Ни Гарик.

Ни Зверь.

Ни весь этот чёртов город.

Хозяйка «Бархата» стоит ровно. Улыбается, считает, торгуется.

Всё, что выдаёт, я прячу ниже столешницы.