ГЛАВА 2. «Искры»

Третья домна сдыхала.

Я стоял у пульта и смотрел на показатели. Температура ползла вниз, давление скакало, расход кокса вырос на семь процентов за неделю.

Футеровка прогорела. Где-то в нижней зоне — дыра, которая жрёт тепло, как дырявый карман мелочь.

Михалыч стоял рядом, жевал ус.

— Палыч, если до среды не закажем кирпич...

— Я знаю.

— И если Козлова узнает, что третья на ладан...

— Я знаю.

— Ты всё знаешь. А делать что будем?

— Закажем кирпич. Из резерва.

— Какого резерва? Резерв ушёл на вторую ещё в августе.

— Позвоню Сидорчуку в Магнитогорск. Он должен за арматуру с прошлого года.

— Сидорчук? — Михалыч перестал жевать ус. — Палыч, Сидорчук тебе обещал ещё в марте. И в июне. И в сентябре.

— Значит, в октябре — отдаст.

— Ты в него веришь?

— Я в него не верю. Я ему должен — он мне должен. Это не вера, это бухгалтерия.

Михалыч хмыкнул. Потёр лысину.

— Ладно. Бухгалтерия так бухгалтерия. Но если не отдаст...

— Отдаст.

— Палыч.

— Что?

— Ты каждый раз говоришь «отдаст». И каждый раз — отдают. Но когда-нибудь не отдадут. И что тогда?

Я не ответил. Потому что ответа не было.

Вернулся в кабинет. Маленький, с окном на цех — через стекло видно, как сталевары ворочают ковш, и оранжевый отблеск ложится на стену.

На столе — чертежи, счета, калькулятор. Папка с письмами из «Интеграла», которую не открывал два дня.

И — поверх чертежей — записка.

Листок из блокнота, вырванный, с дырками от спирали. Мелкий почерк — врачебный, но разборчивый. Каждая буква стоит отдельно, как солдат в строю.

«Громов. Зайдите в больницу. У шести ваших рабочих — силикоз начальной стадии. Они работают без респираторов. Марченко.»

Перечитал.

«Ваших рабочих». Не «заводских». Не «сотрудников предприятия».

Ваших. Как будто они лично мои.

А я и отвечаю.

Силикоз. Я знал это слово не из учебников. Дед умер с лёгкими, которые на рентгене выглядели как гранит. Отец — не дожил, сердце забрало раньше, но кашлял так, что стены тряслись.

Записку сунул в карман и пошёл в больницу.

Двести метров от проходной. Шёл быстрым шагом, и внутри поднималось то, что Михалыч называет «Палыч закипает».

Дверь в больницу — толкнул сильно. Ручка оставила в штукатурке вмятину, которая добавилась к пяти предыдущим.

Коридор. Линолеум, стены цвета простокваши, лампа моргает.

Кабинет — дверь приоткрыта. Вошёл, не постучав.

Она сидела за столом, писала в карту. Халат на два размера больше, рукава подвёрнуты. Половина прядей вылезла из хвоста.

Подняла глаза.

— Стучаться не учили?

— Что за силикоз?

Она положила ручку. Точно, параллельно краю стола, как хирург кладёт скальпель.

— Профессиональное заболевание лёгких. Пыль. Двадцать лет вдыхания металлической пыли без защиты.

Пауза. Она встала. По плечо мне — может, чуть выше.

— Ваши рабочие дышат шлаком, Громов. И шлак превращает их лёгкие в камень. Медленно, год за годом.

— У меня сто рабочих в том цеху. Респираторы стоят денег, которых нет.

— У вас шесть человек с лёгкими, которые через пять лет станут камнем.

— Не учи меня, как управлять заводом!

— Не учи меня, как лечить людей!

Мы стояли друг напротив друга. Кабинет — маленький, тесный. Я занимал половину, она заполняла вторую — не телом, голосом.

Она ткнула мне пальцем в грудь.

Указательный. С маленьким белым шрамом у ногтя. Врачебный палец, который зашивал раны и мерил пульс.

Упёрся в грудину. Маленькая горячая точка, как точечный ожог.

— Шесть человек, Громов. Каждый — чей-то муж, чей-то отец. Каждый приходит ко мне, и я слушаю его лёгкие, и в его лёгких — ваш завод. Ваш шлак.

— Марченко...

— Ваша экономия на респираторах. Я их слышу — хрипы, свисты, щелчки. Купите респираторы. Или через пять лет будете ходить на их могилы.

Палец убрался.

Воздух между нами — который секунду назад был горячим — стал обычным. Больничным. С хлоркой.

Я смотрел на неё. На веснушки на носу. На прядь, упавшую на щёку. На шрам на пальце.

— Сколько стоят респираторы?

Она моргнула. Готовилась к продолжению боя — а я спросил цену.

— Тридцать тысяч за партию.

— Закажу. Завтра.

Пауза. В глазах — серо-зелёных, ярких — мелькнуло что-то, чего я не смог распознать.

— Серьёзно?

— Я похож на человека, который шутит?

— Вы похожи на человека, который только что орал на меня в моём кабинете.

— Я не орал. Я разговаривал. Громко.

— Громов, это и есть «орал».

Я развернулся. У двери — остановился, не оглядываясь.

— В следующий раз — звони, а не записки пиши. Номер — у Михалыча.

И вышел. Дверь придержал рукой — тихо, без хлопка.

Когда входишь — с ноги. Когда уходишь — тихо. Армия.

На улице вдохнул глубоко. Воздух — холодный, с привкусом металла и дыма, который я дышу с десяти лет и который — если верить маленькой женщине с пальцем, как паяльник — превращает лёгкие в камень.

Тридцать тысяч. Из денег, которых нет. Из кармана, который пуст.

Найду.

Михалыч ждал у проходной. Курил — единственная вредная привычка, от которой я его отучить не мог.

— Ну что?

— Респираторы. Тридцать тысяч. Закажи.

— Откуда деньги?

— Из тех же, откуда кирпич. Из ниоткуда.

— Палыч. — Он затушил сигарету о подошву. — Докторша тебя построила?

— Никто меня не строил.

— Не-не, я вижу. Ты вошёл как танк, а вышел как после бани. Красный, тихий, задумчивый.

— Михалыч.

— Что?

— Закажи респираторы и иди работай.

— Иду, иду. — Сделал три шага. Обернулся. — А она ничего так. Маленькая, но зубастая.

— Михалыч!

— Молчу, молчу. Рулю.

Вечером — дома.

Полина сидела за столом в наушниках. Экран ноутбука светился ей в лицо голубым, и в этом свете она казалась старше.

Я поставил перед ней контейнер из столовой. Котлета, пюре, салат.

Она посмотрела на контейнер. На меня — секунду, сквозь музыку, сквозь всё, что стояло между нами. Вернулась к ноутбуку.

Ни «спасибо», ни «не хочу». Молчание — её оружие. У меня — кулаки. У неё — тишина.

Тишина бьёт больнее.

Я сел напротив. Ел ту же котлету. Мы сидели по разные стороны стола, и между нами — метр столешницы и бесконечность.

— Полин.

Ничего.

— Полин, как в школе?

Одно ухо наушника сдвинулось. На миллиметр.

— Нормально.

— Что проходите?

— Всё.

— А конкретнее?

— Пап, мне нужно доделать.

Наушник вернулся на место.

Разговор окончен. Четыре слова за вечер. Рекорд.

На стене — фотография. Полине семь, мне тридцать семь, она на моих плечах, держится за уши, рот раскрыт, молочные зубы с дырками.

Я тоже смеюсь. Натальи нет — она фотографировала. Через год ушла. Фотография осталась.

Смех — нет.

Ночь. Лежал и смотрел в потолок.

Маленькая женщина с пальцем в мою грудь. С южным «г». С веснушками на носу.

Десять лет — ни одна не тыкала мне в грудь. Ни одна не орала на меня. Ни одна не смотрела так, будто я ей равен.

Палец горел. Точка на грудине — как маленькое клеймо.

Этажом ниже включился чайник. Тихий щелчок, потом гудение.

Пять утра. Она не спит. Или уже встала — бегать.

Двадцать сантиметров перекрытия.

Я — наверху. Она — внизу.

И оба — одни.