ПРОЛОГ. «Плавка»

Чертёж лежал криво.

Я его поправил. Потом ещё раз — миллиметра на два левее. Потом понял, что занимаюсь ерундой, и отодвинул всю стопку.

Чай остыл. Допил одним глотком — холодный, горький, заваренный час назад. Кружка с надписью «Лучший папа» — Полина подарила в семь лет, кривыми буквами, гуашью поверх керамики.

Сейчас ей пятнадцать. Она со мной не разговаривает, но кружку я не убираю.

Телефон зазвонил так, будто ждал, пока расслаблюсь.

— Егор Палыч, — Михалыч дышал тяжело, как после лестницы. — Из Москвы приехали. Три костюма, одна баба в каблуках.

— И?

— Слово «оптимизация» уже прозвучало дважды. И они ещё даже не сели.

Я посмотрел на часы отца. «Командирские», потёртый ремешок, минутная стрелка дёргалась на каждом такте.

— Где совещание?

— Администрация, второй этаж. Через двадцать минут.

— Буду через десять.

Куртка. Карманы — ключи, телефон, пропуск. Привычка из армии: перед выходом — инвентаризация. Двадцать лет прошло с дембеля. Руки всё равно помнят.

На лестнице подъезда тянуло варёной капустой от Зинаиды Петровны с первого этажа. Каждый вторник — щи.

Этажом ниже моей квартиры — дверь с цифрой «7». Там живёт врачиха, которая приехала год назад по какой-то программе. Видел пару раз: невысокая, с хвостом, бежит в шесть утра в кроссовках.

Бежит так, будто от кого-то убегает.

Имени не запомнил.

На улице ветер ударил в лицо — октябрьский, со степи, с привкусом металлической пыли. Завод дымил тремя трубами, дым шёл ровно.

По дыму я читаю завод, как терапевт читает кардиограмму: если знаешь, куда смотреть — всё видно без слов.

До администрации — четыре минуты. Вошёл боком, потому что дверной проём ставили в семидесятых, когда люди рождались поуже.

Зал. Длинный стол, стулья с дерматиновыми сиденьями, половина надорванные.

За столом — народ. Инженеры, бригадиры, профсоюзный Гена с папкой. С торца — три костюма из Москвы: молодые, гладкие, с одинаковыми причёсками.

И она. Анна Григорьевна Козлова.

Пятьдесят, подтянутая, серый костюм, который стоит дороже месячной зарплаты моего лучшего сталевара. На лице — выражение человека, который точно знает, сколько стоит каждая минута.

Она говорила уже пять минут, когда я сел.

— ...сокращение трёхсот рабочих мест позволит повысить операционную маржинальность на четырнадцать процентов в течение двух кварталов.

Триста рабочих мест. Триста семей. В городе, где кроме завода — один магазин, одна школа, одна больница и степь до горизонта.

Профсоюзный Гена заёрзал на стуле. Открыл папку, закрыл папку.

— А куда людям-то? — негромко, в сторону.

Козлова не услышала. Или сделала вид.

— ...при оптимизации фонда оплаты труда экономия составит...

Михалыч сидел рядом, жевал ус.

— Палыч, — шёпотом, не поворачивая головы, — она вообще в курсе, что тут живут люди? Или ей на слайде показать?

— Тихо.

— Тихо, тихо. А потом — громко, да поздно.

Козлова закончила. Свернула ноутбук. Сложила руки перед собой и посмотрела на зал так, как инспектор смотрит на конвейер.

— Вопросы?

Я встал. Стул скрипнул, отъехал, ткнулся в стену.

— Вопрос. Триста человек. Куда они пойдут?

Она посмотрела на меня. Оценила — опасен для карьеры или нет.

— Это не входит в компетенцию управляющей компании. Рынок труда региона...

— Какой рынок?

Голос вышел тише, чем планировал. Когда злюсь по-настоящему — не ору. Наоборот.

— Здесь один завод, один магазин и одна больница. Тут нет рынка. Тут есть город, который либо живёт, либо нет. И вы предлагаете убить треть.

Гена за спиной закивал. Михалыч перестал жевать ус.

Козлова открыла рот — и не успела.

Голос. Женский. Резкий. С южным «г», которое проскользнуло, как трещина по стеклу:

— И одна больница, которая лечит ваших рабочих.

Дальний конец стола. Женщина в белом халате поверх свитера, с блокнотом и ручкой. Невысокая — это видно, даже когда сидит.

— Сократите триста человек — половина сопьётся, четверть ляжет с инфарктами, а я это буду лечить на рентгене, которому тридцать пять лет.

Пауза.

— Может, в ваши расчёты эффективности заложить расходы на кладбище?

Тишина. Та, что бывает в цеху, когда вырубается домна. Неправильная.

Козлова смотрела на неё. Впервые выражение «я знаю цену каждой минуты» — дало трещину.

Я повернулся. Волосы каштановые, в хвосте. Лицо подвижное, с ямочками. Брови — тёмные, густые, сведённые к переносице, как два ножа.

Врачиха. Та, с моего подъезда.

Из повестки: Марченко В. А., главврач.

Совещание закончилось через шесть минут. Решение отложили.

В коридоре — линолеум, стены цвета тоски, лампа мигает.

Михалыч догнал.

— Палыч, ты видел? Козлова позеленела. Как слайд свой.

— Видел.

— А докторша — огонь. Маленькая, а рот — как у домны. На всю мощность.

— Михалыч.

— Что?

— Иди работай.

— Иду, иду. — Он развернулся, потом через плечо: — Но докторша — огонь. Ты заметил?

Я не ответил. Потому что — заметил.

Она шла навстречу по коридору. Быстро, как бегает по утрам. Ботинки на низком каблуке — каждый шаг по линолеуму коротко, чётко.

— Спасибо, — я сказал, когда поравнялась.

Она остановилась. Подняла глаза — серо-зелёные, прямые, без подтекста. Так на меня давно никто не смотрел: без попытки что-то получить.

— Не за что. Я не за ваш завод. Я за своих пациентов.

И ушла. Каблуки по линолеуму — стук-стук-стук, быстро, зло.

Я стоял в коридоре, и лампа мигала, и за стеной Козлова говорила кому-то по телефону ровным московским голосом.

Маленькая. Злая. В белом халате. С южным «г» и бровями, которые говорят больше, чем рот.

И ей плевать, кто я такой.

Десять лет я не думал о женщине дольше трёх секунд.

Эта — задержалась.