ГЛАВА 2

Марат

Собственники логистической компании «ТрансЛайн» не могли поделить бизнес третий месяц. Двое братьев, которые вместе начинали с одного грузовика в девяносто восьмом, а теперь сидели в переговорной на пятьдесят втором этаже башни «Федерация» и не могли посмотреть друг на друга, — и я должен был сделать так, чтобы они оба вышли из этой комнаты с ощущением, что проиграли поровну, потому что в кризисном управлении это и есть успех: когда все одинаково недовольны.

Старший, Геннадий, хотел продать. Младший, Павел, хотел остаться. У обоих были аргументы, юристы и двадцать пять лет взаимных обид, упакованных в деловой язык. Я слушал, делал пометки, задавал вопросы, на которые не хотел знать ответов, и думал о том, что чужой бизнес — это всегда чей-то развалившийся завтрак: двое людей, которые когда-то ели из одной тарелки, а теперь делят вилки.

К четырём всё было готово для следующего раунда. Я вышел из переговорной, кивнул секретарю, спустился в паркинг. В машине — тишина, и она была нужна, потому что после пяти часов чужого конфликта собственный голос в голове становится слишком громким.

Лёня ждал у выезда. Он стоял рядом со своим «мерседесом» и курил, хотя бросил курить два года назад и с тех пор бросал примерно раз в неделю.

— Ну? — спросил он, садясь в мою машину, потому что его была на мойке, и он ездил со мной третий день, что для человека, у которого два развода за плечами, было привычной формой существования — на чужом транспорте.

— Они подпишут. Но не завтра.

— Зато ты выглядишь так, будто это тебя делят пополам.

— Просто устал.

Лёня покрутил настройки радио, нашёл какую-то станцию с джазом, переключил на новости, выключил.

— Мне Инга позвонила, — сказал он.

Инга — вторая бывшая жена Лёни. Первую звали Тамара, и она жила в Израиле с новым мужем и, судя по её соцсетям, была счастлива так агрессивно, что это выглядело как месть.

— Что хотела?

— Сказать, что я забыл забрать коробку с книгами из гаража. Коробке три года. Она мне позвонила, чтобы сообщить про коробку, которой три года. А потом мы разговаривали сорок минут.

— О книгах?

— О том, почему у меня в квартире нет штор. Она спросила, есть ли у меня шторы. Я сказал — жалюзи. Она сказала, что жалюзи — это не шторы, а отсутствие намерений. Потом замолчала. Потом сказала «ладно» и повесила трубку.

Я повернул на Третье кольцо. Лёня смотрел в окно.

— Знаешь, что самое страшное? — сказал он. — Я потом сидел и думал: а может, и правда купить шторы. Не потому что нужны. А потому что она помнит, что у меня их нет.

Я не ответил. Не потому что нечего было сказать, а потому что ответ тянул за собой вопрос, который я задавал себе уже третий год: а что помнит обо мне Алла? Что я прихожу домой в восемь. Что ужинаю молча. Что спрашиваю у детей про оценки. Что по субботам вожу Гришу на плавание. Что иногда ночью открываю телефон — и закрываю.

Лёня вышел у своего дома, хлопнул дверью, сказал «не одичай» и пошёл к подъезду. Я подождал, пока он зайдёт, — привычка, которая появилась непонятно когда, то ли забота, то ли контроль, то ли просто задержка перед тем, как ехать туда, где всё правильно и от этой правильности хочется открыть окно и дышать чужим воздухом.

Дома было тепло, тихо и пахло — нет, неважно, чем, потому что дом пахнет домом, и описывать это — всё равно что описывать воду: она мокрая. Алла была на кухне. Соня — у себя, наушники, закрытая дверь, четырнадцать лет — возраст, когда родители превращаются из людей в помеху. Гриша сидел за обеденным столом над тетрадкой и грыз карандаш так, будто от этого зависело решение задачи.

— Пап, я не понимаю, — сказал он, когда я повесил пиджак и подошёл.

Задача была про поезда. Один едет из А в Б со скоростью шестьдесят, другой — из Б в А со скоростью восемьдесят. Спрашивается, где они встретятся. Я сел рядом, взял ручку и начал рисовать схему, и на третьем поезде подумал, что вся моя жизнь — это задача про встречное движение, только поезда — не два, а четыре, и едут они не навстречу друг другу, а в разные стороны, и ответ в конце учебника не совпадает.

— Вот смотри, — сказал я Грише, — если этот едет час, он проедет шестьдесят километров. А этот — восемьдесят. Вместе — сто сорок за час. Теперь дели расстояние на сто сорок. Понял?

— Не-а.

— Ладно. Ещё раз.

Алла заглянула. Поставила рядом чашку чая — мне, не ему, значит, видела, что я только пришёл.

— Спасибо, — сказал я.

— Ужин через двадцать минут, — сказала она.

Это было предложение. Предложения на её языке — расписание: ужин, уроки, сон, суббота — бассейн, воскресенье — тёща. Мы жили по координатам, и в этой сетке не было клетки с названием «поговорить», потому что если поговорить, то о чём? О том, что Геннадий и Павел из «ТрансЛайна» не могут поделить грузовики? О том, что Лёня звонит бывшей жене обсудить шторы? О том, что я каждую неделю перевожу деньги на счёт женщины, о которой Алла не знает?

Телефон вибрировал в кармане пиджака, пока я объяснял Грише дроби. Я достал его, когда мальчик наконец написал ответ — неправильный, но хотя бы сам, — и посмотрел на экран. Сообщение от Кати.

«Ей нужен репетитор по английскому. Можешь перевести до пятницы? Обычный тариф, 4 000 в час, два раза в неделю.»

Катя Лисова. Нижний Новгород. Человек, с которым у меня был роман двадцать лет назад — короткий, жадный, из тех, которые заканчиваются утром, когда один из двоих говорит «мне нужно подумать», а второй понимает, что думать не о чем. Я уехал в Москву. Она осталась. Через год я женился на Алле. А через двадцать лет узнал, что Катя тогда была беременна.

Узнал от Серёги Маслова, общего знакомого, который не умеет держать язык за зубами, но умеет позвонить в самый неподходящий момент — в моём случае это был день рождения Сони, двенадцать лет, торт, свечи, Алла в фартуке, и я стою с телефоном на балконе, и Маслов говорит: «Слушай, ты же знаешь, что у Кати Лисовой дочь? Говорят, на тебя похожа.» Я тогда положил трубку, вернулся к столу, задул свечу, которую Соня не додула, и больше не дышал нормально три дня.

Дочь. Ника. Семнадцать лет. Я видел её четыре раза — два раза случайно и два раза намеренно, приезжая в Нижний «по делам», которых в Нижнем у меня нет и никогда не было. Она похожа на меня: длинные пальцы, привычка щуриться, когда думает, и что-то в развороте плеч — такое, чего не скопируешь, что передаётся не через воспитание, а через кровь, и от этого мне каждый раз становилось не легче, а тяжелее, потому что похожесть — это не связь, а напоминание о связи, которой нет.

Я набрал ответ: «Переведу завтра утром.» Убрал телефон. Гриша спросил:

— Пап, а кто писал?

— По работе, — сказал я.

Алла стояла в дверном проёме. Я не знал, видела ли она, как я убрал телефон. Она ничего не сказала. Повернулась и ушла на кухню. Я слышал, как она достаёт тарелки из шкафа — ровно четыре, по числу людей, которые будут есть за одним столом и молчать о разном.

За ужином Соня рассказывала про школу — что-то про учительницу по литературе, которая задала сочинение на тему «Что такое семья», и Соня сказала, что написала «ячейка общества», и учительница поставила четвёрку, потому что «без души». Алла улыбнулась. Я тоже. Гриша спросил, можно ли ему добавки. Всё было нормально, и от этой нормальности у меня заболели зубы — не фигурально, а буквально: левый верхний, шестёрка, которую я лечил в ноябре и которая периодически ныла, напоминая, что залеченное — не значит здоровое.

После ужина Алла мыла посуду. Я вытирал. Молча, привычно, как механизм, который работает не потому что хочет, а потому что никто не нажал «стоп».

— У Сони родительское в четверг, — сказала Алла.

— Я помню.

— Сможешь?

— Постараюсь.

«Постараюсь» — это слово, которым я заменял «нет» уже второй год. Алла это знала. Не потому что я говорил, а потому что «постараюсь» превращалось в СМС «задержусь на работе» с такой регулярностью, что любой статистик увидел бы паттерн. Алла — не статистик, но она видит паттерны лучше любого аналитика, потому что шестнадцать лет брака делают из человека эксперта по тому конкретному типу молчания, которым его партнёр заполняет пространство между «постараюсь» и «не смог».

Дети легли. Алла ушла к себе — читать, или смотреть в телефон, или делать то, что люди делают вечером, когда разговаривать не о чем, а молчать вдвоём тяжелее, чем молчать поодиночке. Я сел за ноутбук в гостиной. Открыл почту.

Письмо от Корнеева — того самого, из «Правовых решений». Тема: «Корпоративный спор, ТрансЛайн, нужна консультация». Я знал, что Корнеев ищет юриста для переговоров — это была часть плана по урегулированию. Открыл.

В копии — контакт рекомендованного юриста: «И.С. Чегодаева, юридическая фирма "Ковальчук и партнёры", специализация — семейное право, корпоративные споры.»

Я прочитал. Закрыл. Имя ни о чём не говорило. Фирма — тоже.

Я выключил ноутбук, выключил свет в гостиной и пошёл в спальню. Алла уже лежала на своей стороне кровати — лицом к стене, и я не знал, спит она или нет, и спрашивать не стал, потому что если спит — разбужу, а если не спит — придётся сказать «спокойной ночи», а «спокойной ночи» между нами давно перестало означать пожелание и стало означать закрытие протокола.

Я лёг. Закрыл глаза. Открыл их через десять минут, потому что в темноте стало слишком тихо, и в этой тишине я услышал то, что слышу каждую ночь: не звук, а его отсутствие — как будто жизнь идёт, но с выключенным звуком, и я в ней — актёр в немом фильме, который старательно открывает рот, а в зале никто не слышит.

Взял телефон. Открыл сообщение от Кати. Перечитал. «Ей нужен репетитор по английскому.» Ей. Моей дочери. Которая живёт в другом городе, ходит в школу, учит английский, готовится к экзаменам, и я знаю о ней столько, сколько знает человек, переводящий деньги раз в месяц, — то есть ничего, кроме суммы.

Положил телефон экраном вниз на тумбочку. Алла рядом дышала ровно. Я не знал, спит ли она. И не хотел знать.