ГЛАВА 1

Рина

Четыре месяца раньше

Третий развод за неделю — и только вторник.

Ольга Павловна Кречетова, пятьдесят три года, педагог начальных классов, сидела напротив меня и объясняла, почему двухкомнатная квартира на Преображенке должна остаться ей, а не мужу, который «вложил туда только прописку и храп». Я записывала, кивала в нужных местах и думала о том, что за тринадцать лет практики научилась одной вещи: кивать так, чтобы человек чувствовал, что его слышат, даже если я в этот момент составляю в голове список продуктов — молоко, яйца, что-нибудь на ужин, хотя ужинать мне не с кем и не для кого, а значит, можно опять обойтись бутербродом.

— Ирина Сергеевна, вы слушаете?

— Ольга Павловна, я слушаю и записываю. Вы говорили про ремонт две тысячи восемнадцатого года — у вас есть чеки?

Чеки у неё были. Чеки у них всегда есть — у тех, кто готовился. Кто складывал квитанции в отдельную папку, пока муж думал, что жена складывает рецепты. Я давно заметила: женщины, которые приходят разводиться, делятся на два типа — те, кто плачет и ничего не принёс, и те, кто не плачет и принёс всё. Со вторыми работать проще. С первыми — честнее, но дольше.

Кречетова ушла в половине двенадцатого. После неё — Дмитрий Алексеевич Фомин, спор об опеке, мальчик шести лет, которого оба родителя хотят себе не потому что любят, а потому что отдать — значит проиграть. Я это видела так часто, что перестала злиться, а когда перестаёшь злиться на чужую глупость — это либо профессионализм, либо выгорание, и я предпочитала думать, что первое.

После Фомина — перерыв. Серёжа заглянул в кабинет, поставил на мой стол бумажный стаканчик.

— Капучино, — сказал он. — Ты выглядишь так, будто судишь великий процесс, а не разводишь Кречетову.

— Кречетова хочет квартиру, машину и дачный участок в Тверской области.

— А муж?

— Муж хочет, чтобы она провалилась.

— Нормальный развод, — Серёжа сел на край стола, хотя я каждый раз говорила ему, что стол — не стул, а он каждый раз отвечал, что если бы в этом офисе были нормальные стулья, он бы на них сидел. — У тебя на три — новая.

— Кто?

— Левинзон. Алла Дмитриевна. Записалась вчера через сайт. Раздел «первичная консультация».

— Что-нибудь в заявке?

— «Хочу узнать свои права в случае развода. Дети, имущество.» Без подробностей. Грамотным почерком.

Серёжа ушёл, я допила капучино, который оказался латте, и подумала, что «хочу узнать свои права» — это самая честная формулировка, потому что она означает: я ещё не решила, но хочу знать, сколько стоит решить.

Алла Дмитриевна Левинзон пришла без трёх минут три — и вот это меня зацепило. Не раньше, не вовремя, а за три минуты. Люди, которые приходят рано, нервничают. Люди, которые приходят вовремя, контролируют. Люди, которые приходят за три минуты — контролируют настолько, что оставляют себе зазор, чтобы не выглядеть контролирующими.

Она села в кресло для клиентов — то самое, с продавленной подушкой, которую Серёжа называл «креслом правды», потому что в нём невозможно сидеть ровно и все невольно начинают ёрзать, что создаёт иллюзию дискомфорта, даже если человек спокоен. Алла села — и не ёрзала. Спина прямая, руки на коленях, сумка поставлена на пол аккуратно, не брошена.

— Ирина Сергеевна, спасибо, что приняли.

— Рина, — поправила я, потому что «Ирина Сергеевна» на первой консультации создаёт дистанцию, а мне нужно, чтобы клиент заговорил, а не отчитывался.

— Алла, — ответила она и чуть улыбнулась, но улыбка была из тех, которые не дотягивают до глаз, и я подумала, что она репетировала эту встречу — не слова, а лицо.

Она положила на стол папку. Не заедающую, как моя, а тонкую, прозрачную, с аккуратными закладками.

— Я хочу знать свои права. На всякий случай.

Я открыла папку. Внутри: копия свидетельства о браке, копии свидетельств о рождении двоих детей, выписка из ЕГРН на квартиру, распечатка с сайта банка — остаток по ипотеке, которая уже закрыта.

— На всякий случай — это когда ещё не решила, — сказала я, не глядя на неё, потому что на документы смотреть проще, чем на человека, у которого в глазах стоит вопрос, ответ на который она не хочет услышать. — Или когда уже решила, но нужно подтверждение, что решение — не безумие.

Алла помолчала. Потом сказала:

— Второе, наверное. Хотя вчера мне казалось, что первое.

Я посмотрела на неё. Сорок лет, хорошая кожа, серьги с мелкими камнями — не бриллианты, но и не бижутерия, — тот тип женщин, которых в двадцать пять называют «перспективными», в тридцать пять — «ухоженными», а в сорок — «хорошо сохранившимися», будто они — банка варенья на верхней полке.

— Давайте начнём с фактов, — сказала я. — Муж. Полное имя.

— Марат Борисович Левинзон. Сорок два года. Кризисный управляющий.

Я записала. Фамилия зацепилась где-то на краю внимания — не потому что редкая, а потому что я записала её дважды: один раз в карточку клиента и один раз в блокнот, который потом суну в ящик стола и забуду. Левинзон. Бывает.

Мы проговорили сорок минут. Алла отвечала точно, без лишнего: сколько лет в браке (шестнадцать), чьё имущество (совместное), есть ли брачный договор (нет), кто зарабатывает больше (он, существенно), есть ли причины для развода (пауза). Вот на этой паузе я поняла, что Алла — не из тех, кто пришёл за справкой. Она пришла за разрешением. За тем, чтобы кто-то со стороны — желательно с дипломом и печатью — сказал ей: «Да, у вас есть право уйти, и вот сколько это будет стоить.»

— Вы подозреваете измену? — спросила я, потому что если не спросить прямо, мы будем танцевать вокруг этого ещё три встречи.

— Я подозреваю, что чего-то не знаю, — ответила Алла, и вот это было точнее, чем любое «да» или «нет».

Она ушла. Я убрала папку в шкаф. Серёжа снова заглянул — на этот раз без кофе.

— Ну как?

— Левинзон. Шестнадцать лет брака. Двое детей. Муж — кризисный управляющий. Она готовится, но ещё не начала.

— Серьёзная?

— Очень, — сказала я. — Из тех, кто не плачет и приносит всё.

Серёжа кивнул. Ушёл. Я посидела минуту, глядя в окно на Чистые пруды, где кто-то выгуливал таксу, и подумала, что у таксы, вероятно, жизнь устроена проще — хотя нет, я как-то вела развод заводчицы, и там даже собакам было несладко.

Домой я приехала в восьмом часу. Квартира встретила меня тем, чем встречает каждый вечер: тишиной, которая не уютная, а просто пустая, как коробка из-под обуви, которую зачем-то хранишь на антресолях, хотя обувь давно выброшена.

Я поставила чайник, достала из холодильника сыр — тот тип сыра, который покупают одинокие женщины тридцати восьми лет: нарезка в пластиковой упаковке, потому что целый кусок засохнет раньше, чем я его доем. Это не жалость к себе. Это логистика.

Телефон зазвонил. Серёжа.

— Чегодаева, ты дома?

— Нет, я на светском приёме. Что?

— Игорь сегодня опять не позвонил.

Игорь — парень Серёжи. Точнее, мужчина Серёжи, потому что «парень» в тридцать семь лет звучит странно, но Серёжа упорно говорил «парень», потому что «мужчина» предполагало серьёзность, к которой Игорь не был готов, по крайней мере вслух и при родителях.

— Может, занят, — сказала я, зная, что это не то, что Серёжа хочет услышать.

— Он занят каждый раз, когда его мать приезжает. Три дня — и он пропадает. Как будто я — подписка, которую можно поставить на паузу.

— Серёж.

— Что?

— Ты же понимаешь, что я — худший человек для таких разговоров. Я разрушаю чужие браки по работе.

— Ты их не разрушаешь. Ты оформляешь то, что уже разрушено. Это разные вещи.

— Спасибо, я включу это в рекламный буклет.

Он рассмеялся — и мне стало легче, потому что Серёжин смех — это единственный звук, который может заполнить пустую квартиру в Марьиной Роще так, чтобы стены перестали давить хотя бы на время одного телефонного звонка.

Мы поговорили ещё пятнадцать минут — ни о чём и обо всём, как умеют только люди, которые знают друг друга достаточно, чтобы не заполнять паузы, но не настолько, чтобы эти паузы стали тревожными. Потом Серёжа сказал «ладно, пойду злиться в одиночестве», и повесил трубку.

Я помыла посуду. Чашка, тарелка, вилка — одна, одна, одна. Арифметика одинокой жизни, в которой от каждого прибора остаётся единственный экземпляр, и даже посудомоечную машину запускать стыдно, потому что гонять её ради трёх предметов — это уже какой-то манифест.

Телефон зазвонил снова. На экране — «Мама».

Воскресенье было два дня назад, но мать иногда звонила и среди недели — не потому что соскучилась, а потому что вспомнила что-то, о чём обязана сообщить, и терпеть до воскресенья не считала нужным.

— Ирина, ты ела?

— Здравствуй, мам. Да, ела.

— Что ела?

— Суп, — соврала я, потому что «сыр из нарезки» звучит как показание.

— Какой суп?

— Куриный.

— Ты не умеешь варить куриный суп. Я тебя учила — ты не запомнила.

— Мам, мне тридцать восемь лет. Я справляюсь.

— Кречетова Людмила — помнишь, с третьего этажа? — она дочь замуж выдала. Инженер. Из Тулы. Приличный человек.

— Очень за них рада.

— Ирина, я не для того рассказываю, чтобы ты радовалась. Я рассказываю, чтобы ты подумала.

— Я думаю, мам. Каждый день.

— Не о работе, Ирина. О себе.

Я прислонилась к кухонной стойке и закрыла глаза. Мать говорила ещё минуты четыре — про Людмилу, про инженера, про то, что «время не ждёт» и что «в тридцать восемь нужно быть реалисткой». Я слушала, и мне хотелось сказать: «Мам, я реалистка. Именно поэтому я не ищу инженера из Тулы. Потому что я уже была замужем, и единственное, чему я научилась за семь лет, — это что суп я варить не умею, и мужа выбирать тоже.» Но я не сказала, потому что мать не спрашивала — она сообщала. А сообщения не предполагают ответа.

После звонка я села на кухне с ногами на стуле — привычка из студенчества, которая в съёмной квартире выглядит уместно, а в чужой жизни — нет, — и подумала, что свобода, о которой я мечтала последний год брака с Вадимом, оказалась не полётом, а падением, только очень медленным, таким, что не замечаешь, пока не посмотришь вниз.

Вадим. Я давно не думала о нём так — с именем, а не с раздражением. Вадим Чегодаев, мой бывший муж, человек, который умел забронировать ресторан на годовщину, но не умел спросить, как у меня дела. Мы развелись полтора года назад. Тихо, по взаимному. Ипотека была на него — квартира осталась ему. Я забрала серебряные серьги и несколько коробок с книгами. Честный раздел, если не считать семи лет, которые я вложила в человека, чей эмоциональный диапазон помещался между «нормально» и «устал».

Я открыла ноутбук, чтобы разобрать рабочую почту перед сном. Три письма от коллег, одно от Кречетовой с дополнительными чеками — она прислала их с комментарием «нашла ещё, из "Леруа", 2019» — и одно от Димы Корнеева, знакомого юриста из «Правовых решений», который периодически подбрасывал нам дела. Тема: «Корпоративный спор, нужна консультация».

Я открыла. Стандартный запрос: логистическая компания, конфликт совладельцев, нужен специалист по корпоративному праву для переговоров. Не совсем мой профиль, но Корнеев знал, что я веду и коммерческие дела, если они интересные. В копии — контакт второй стороны. М.Б. Левинзон, «Левинзон Консалтинг», кризисное управление.

Я прочитала, закрыла письмо и пошла спать.

Левинзон. Обычная фамилия. Москва большая.