ПРОЛОГ

Рина

Двадцать минут — это много или мало, зависит от того, что ждёт по ту сторону. Если ждёт стоматолог — мало, потому что можно ещё посидеть и потрогать языком зуб, который пока не болит. Если ждёт слушание по делу Левинзонов — двадцать минут, это целая жизнь, которую я сейчас проживу в машине на минус втором этаже парковки «Белой площади», потому что выйти — значит начать, а начать — значит закончить, а заканчивать мне нечего, потому что у нас с ним ничего не было — если не считать всего, что было.

Папка лежала на пассажирском сиденье. Плотная, серая, с пластиковой защёлкой, которая заедала — я её не меняла третий месяц, хотя Серёжа каждый раз комментировал, что с такой папкой в суд ходят выпускники юрфака, а не взрослые женщины с практикой. Внутри папки — жизнь Аллы Левинзон, разложенная по разделителям: имущество, счета, хронология, переписка. Я знала эту жизнь лучше, чем Алла думала, и хуже, чем стоило.

Я выключила радио, которое и так молчало, — просто нажала кнопку, чтобы рука сделала хоть что-нибудь. Привычка: когда внутри всё разваливается, мне нужно совершить одно ненужное действие — закрыть дверцу шкафа, переложить ручку, щёлкнуть выключателем — и от этого становится на полградуса легче, как будто мир ещё управляем, пока я управляю хотя бы кнопкой.

Вчера он позвонил. Не написал — позвонил, в девять вечера, когда порядочные люди уже налили себе вина или хотя бы зелёного чая с видом, что это осознанный выбор, а не потому что вино кончилось. Я стояла на кухне, держала в одной руке губку, в другой — тарелку, и когда на экране высветилось «М. Левинзон», мне пришлось поставить тарелку в раковину, потому что руки стали скользкими — не от воды, а от чего-то, чему я как юрист не могу подобрать определение.

Он сказал одну фразу. Всего одну. И я поняла, что ошибалась — но не в нём, а в себе. В том, что я думала, будто умею отделять. Работу от жизни. Чувства от фактов. Человека от его фамилии в деле, которое лежит у меня в заедающей папке.

Я опустила зеркало заднего вида, посмотрела на себя не для того, чтобы проверить помаду, — помаду я не наношу в дни слушаний, потому что это не свидание, а для того, чтобы убедиться: лицо на месте, глаза сухие, складка между бровями — рабочая, а не та, другая, от которой потом болит переносица. Всё нормально. Лицо юриста. Лицо женщины, которая сейчас выйдет из машины, войдёт в лифт, поднимется на восьмой этаж и будет представлять интересы клиентки, чей муж — человек, которого я не могу назвать «просто знакомым», но и назвать иначе мне запрещает тот же кодекс, который я сейчас нарушаю одним фактом своего присутствия в этом деле.

Серёжа вчера сказал: «Ты можешь ещё отказаться.» Я ответила: «Могу.» Он подождал. Я ничего не добавила. Он вздохнул, как вздыхает человек, который знает, что его совет не примут, но молчать было бы хуже.

Я уже неделю не спала нормально — не то чтобы бессонница, а такой особый вид сна, когда ты вроде бы закрываешь глаза, и вроде бы проходит шесть часов, и будильник звонит, но между «закрыла глаза» и «будильник» ты успела провести четыре судебных процесса, два разговора с матерью и один — с ним, который никогда не состоится, потому что в нём я говорю вещи, которые вслух говорить нельзя, не потому что стыдно, а потому что потом их не заберёшь.

Шестнадцать минут. Я собрала папку, проверила телефон — одно сообщение от Серёжи: «Удачи, Чегодаева. Ты справишься. Но ты идиотка.» — и вышла из машины.

Парковка пахла бетоном и чем-то химическим — впрочем, нет, не важно, чем она пахла, потому что я шла к лифту и думала только о том, что двери откроются, и по ту сторону начнётся то, что отменить уже не получится.

Я нажала кнопку вызова. Лифт шёл с четвёртого этажа — цифры менялись над дверью, и каждая цифра отсчитывала что-то, что я не хотела считать.

Двери открылись.

Внутри стояла Алла.

Серое пальто, собранные волосы, сумка через плечо — та самая, с которой она приходила ко мне в офис в первый раз, когда положила на стол папку с документами и сказала голосом, который я до сих пор помню, потому что в нём не было ни одной лишней ноты: «Я хочу знать свои права. На всякий случай.»

Мы посмотрели друг на друга. Я зашла в лифт. Двери закрылись.

Четвёртый этаж, третий, второй, первый — мы ехали вверх, и ни одна из нас не сказала ни слова, потому что всё, что можно было сказать, уже стояло между нами, и оно не помещалось в лифт, и мы обе это знали.