ГЛАВА 2. Папины уши

Светлана вошла первой. Огляделась — не с любопытством, а с тем особым взглядом человека, который что-то слышал про это место и теперь сверяет слышанное с реальностью. Прихожая у нас небольшая, вешалка слева, зеркало в старой раме, половичок — я меняю их каждые три года, этот ещё новый. Светлана заметила половичок, вытерла ноги дважды, аккуратно. Паша вошёл следом, остановился у порога, не разуваясь, — ждал команды. Я сказала: «Разувайтесь, пожалуйста» — и пошла на кухню, потому что надо было что-то делать руками прямо сейчас, иначе я просто стояла бы в прихожей и смотрела на этого мальчика, а это ни к чему хорошему не привело бы.

На кухне я поставила чайник. Потом сняла его с плиты — чай сейчас невозможен, это слишком мирно. Поставила кастрюлю. Достала из холодильника бульон — ещё поминальный, Тамара сварила в четверг и оставила. Налила. Включила конфорку.

Они вошли в кухню. Светлана присела на стул у стены — не за стол, на стул у стены, сохраняя дистанцию. Паша встал у двери. Ему предложила: «Садись», — он сел на краешек табуретки, спина прямая, руки на колени, как на экзамене.

— Я понимаю, что время неподходящее, — начала Светлана.

— Время никогда не бывает подходящим для таких вещей, — я помешивала бульон. — Говорите.

Она говорила коротко и без лишнего. Виктор — отец Паши, это установлено юридически, отцовство признано официально. Паша живёт с ней, учится, ни в чём острого нет. Но Виктор умер, и теперь есть вопрос наследства. У неё нет денег на юриста и на долгое судебное. Она пришла говорить напрямую.

Я слушала и помешивала бульон.

Потом сказала: «Мне нужно к нотариусу. Я туда схожу и вам перезвоню».

— Я знаю, что это не просто. — Светлана смотрела не в стол и не в сторону — прямо на меня. — Вы не виноваты. Я не виноваты. Он был виноват — но его нет.

— Да, — сказала я. — Его нет.

Помолчали.

— Паша может остаться? — Она спросила это ровно, как спрашивают о вещи необходимой, а не приятной. — На несколько дней. Пока я не решу с работой и не разберусь с документами. Мне сейчас тяжело его тащить — там ещё всякое, не только это. Он не шумный. Не доставит хлопот.

Я смотрела на кастрюлю.

Бульон начал закипать по краям — мелкие пузырьки поднимались со дна и лопались у поверхности. Тихо, размеренно. Я думала о том, что правильного ответа здесь нет ни в одну сторону. Сказать «нет» — легко и понятно: чужой человек, чужой ребёнок, я сама три недели как вдова, у меня нет сил. Сказать «да» — и вот он будет здесь, с этими ушами, с этим прищуром, каждое утро за этим столом.

— Хорошо, — сказала я. — Несколько дней.

Светлана встала. Поправила пуховик — непроизвольный жест, привычка. Посмотрела на Пашу: «Ты слышал. Веди себя нормально». Паша не ответил, только чуть опустил подбородок — согласие или безразличие, отсюда не разобрать. Она обулась в прихожей, я проводила её до двери. На пороге остановилась на секунду.

— Он молчит много. Это не грубость. Просто такой.

— Знаю, — сказала я. И только потом поняла, что сказала именно это — «знаю». Про мальчика, которого вижу сорок минут.

Дверь закрылась.

Я вернулась на кухню.

Паша сидел на той же табуретке, в той же позиции — спина прямо, руки на коленях. Смотрел в стол. На столе — клеёнка в мелкий цветок, мы купили её пять лет назад, Виктор ещё говорил: «На что нам клеёнка, у нас скатерть есть». Я сказала: скатерть для праздников, а клеёнка для жизни. Он согласился. Паша смотрел на эту клеёнку в мелкий цветок, и я не могла понять — видит её или смотрит сквозь.

Я помешала бульон. Нашла картошку в ящике под столом, начала чистить — молча, над раковиной. Нарезала. Опустила в кастрюлю.

Тишина была плотная, как бывает тишина в доме, где только что закрылась дверь за последним человеком. Но мы не были одни в обычном смысле — мы были два совершенно чужих человека в замкнутом пространстве, и эта тишина между нами весила по-другому, чем обычная.

Лук. Морковь. Я строгала морковь на доске и слышала, как он шевельнулся на табуретке — раз, потом снова. Не мог найти удобного положения или просто ёрзал от неловкости. Я не оборачивалась.

— Тебе суп нужен? — спросила я в сторону плиты.

Пауза.

— Не знаю.

— Это не тот вопрос, на который отвечают «не знаю». Либо голодный, либо нет.

Ещё пауза. Потом:

— Голодный.

— Тогда суп.

Я опустила морковь в бульон. Посолила. Накрыла крышкой — не плотно, чуть сдвинутой, как всегда делаю. Вытерла руки о полотенце и обернулась.

Он смотрел на меня. Не изучающе, не с вызовом — просто смотрел, как смотрят, когда ждут чего-то, не зная чего. Карие глаза. Виктор говорил — я вспомнила сейчас — что у его матери были карие глаза. У матери Виктора. Я её не застала, она умерла до нашей свадьбы. Виктор вспоминал редко.

Я отвела взгляд первой. Тоже непривычно — обычно первой отводят взгляд собеседники, а не я.

Поставила тарелки. Села напротив.

Он взял ложку. Подул на суп — аккуратно, без спешки. Съел первую ложку, потом вторую. Я сидела со своей тарелкой и не ела — держала ложку и смотрела на столешницу рядом с его локтем. Думала ни о чём конкретном. Просто смотрела.

— Ты знал про меня? — спросила я.

Он не удивился. Поставил ложку, не торопясь. Посмотрел прямо.

— Знал.

— Давно?

— Всегда.

Одно слово. «Всегда» — и больше ничего, никаких объяснений, никаких дополнений. Виктор так же умел отвечать — одним словом, которое закрывало вопрос. Я двадцать пять лет привыкала к этой манере и только в последние годы научилась не ждать продолжения.

— Он тебе говорил обо мне?

Пауза длиннее.

— Немного.

— Что «немного»?

— Что вы в библиотеке работаете. Что любите читать.

Я смотрела на его уши. На левое — оно чуть больше оттопырено, чем правое, это я заметила ещё на пороге. Виктор говорил, что ему в армии сержант прозвище дал: «Локатор». Обижался, когда вспоминал. Я смеялась, он делал вид, что сердится. Это была одна из наших домашних вещей — тех, которые есть только у двух людей, которые прожили рядом много лет.

— Отвернись, — сказал Паша.

— Что?

— Вы на меня смотрите. Всё время смотрите и молчите.

Кровь прилила к лицу жаром, уши загорелись — я это физически почувствовала. Отвернулась к плите. Взяла половник, помешала суп, хотя мешать было незачем.

— Извини.

Долгое молчание.

— Я знаю, что я похож, — сказал он. Голос ровный, без обвинения. — Мне мама говорила. Уши.

— Да, — сказала я в сторону плиты. — Уши.

— Мне это тоже не нравится.

Я обернулась. Он снова смотрел в тарелку. Доедал суп — методично, ложка за ложкой. Спина по-прежнему прямая. В уголке рта — не улыбка, что-то похожее, но горькое. Взрослое — не по возрасту, и именно это «не по возрасту» резануло сильнее, чем всё остальное вместе взятое.

Я поставила свою тарелку на стол и тоже начала есть.

Мы доели молча. Я убрала тарелки, он встал и спросил — куда положить ложку. Я показала. Он положил аккуратно, ручкой к раковине. Виктор всегда клал ручкой к раковине — я однажды рассказала ему, что так правильнее с точки зрения мытья посуды, и он запомнил.

— Где я буду спать? — спросил Паша.

Я провела его в маленькую комнату. Там стоял старый шкаф и две пустые полки. Раскладушка была в кладовке — я достала, расставила, нашла постельное бельё. Он стоял в дверях и смотрел, как я застилаю. Я подумала: мог бы помочь — и тут же остановила себя. Ему шестнадцать лет. Его отец умер три недели назад. Он стоит в чужом доме и смотрит, как чужая женщина застилает ему раскладушку. Пусть стоит.

— Туалет — налево, ванная — там же. Полотенце возьми на полке, синее. Завтра завтрак в восемь.

— Мне не надо так рано.

— В восемь, — повторила я. Не жёстко, просто — в восемь. — Я ухожу в девять. В доме будешь один. Не трогай ничего в мастерской.

Что-то прошло по его лицу — быстро, почти незаметно. Он кивнул.

Я вышла и закрыла дверь.

В гостиной постояла у книжного шкафа — просто так, не за книгой. Провела пальцами по корешкам. Тургенев. Чехов. Том энциклопедии. Фотоальбом в конце, тёмно-зелёный, с металлическими уголками. Я не стала его доставать.

За стеной маленькой комнаты было тихо. Потом — скрип раскладушки: лёг. Потом снова тишина.

Я погасила свет в гостиной и пошла в спальню.

Легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок. На потолке — старое пятно от протечки, мы с Виктором собирались побелить, каждый год собирались. Теперь я буду собираться одна.

«Я знаю, что я похож. Мне это тоже не нравится».

Шестнадцать лет. Его отца нет. Он приехал в чужой дом, потому что мать решила, что так надо. И первое, что он сказал про сходство с отцом — что ему самому это не нравится. Не потому что похожесть неприятна. А потому что он видит, как это на меня действует, и ему неловко за чужую боль, которую он не причинял.

Взрослое. Не по возрасту.

За окном — ноябрьский двор, голая яблоня, снег. Совсем тихо. В маленькой комнате — чужой мальчик с папиными ушами. В мастерской — перчатки на верстаке.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Подумала: Тамара сказала «позвони, если что». Вот что. Но звонить в половине первого ночи — это не про «что», это уже про другое. Про то, что у меня нет никого, кому можно позвонить прямо сейчас и сказать: в моём доме живёт мальчик, которого мой муж завёл на стороне, и у него папины уши, и мне от этого не легче.

Тамара бы ответила. Тамара бы примчалась. Но сегодня ночью — не надо.

Я лежала и слушала тишину. Из маленькой комнаты — ни звука. Спит или не спит — не знаю. Я тоже не сплю.

Утром — в восемь завтрак.

Это я знаю точно.