ПРОЛОГ. Девятый день

Мастерская пахла железом и застоявшимся теплом — тем особенным теплом чужого присутствия, которое никуда не девается, даже когда хозяина уже нет. Девять дней я стояла в дверях и не заходила.

Поминки вчера. Гости разъехались — кто в Москву, кто по своим тульским домам. Тамара уехала последней, обняла в прихожей так крепко, что у меня хрустнула шея, сказала «позвони, если что» и долго не отпускала. Потом всё-таки отпустила. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и постояла так с минуту — просто чтобы убедиться: дом мой, я в нём одна, и это теперь навсегда.

Мастерская — маленькая пристройка с отдельным входом из сеней. Виктор сам переделал её из летней кухни, когда мы въехали. Провозился всё лето, натащил верстак, повесил инструменты на крюки, провёл отдельную розетку. Я заглядывала иногда, звала ужинать. «Сейчас, пять минут», — отвечал он, не оборачиваясь. Пять минут превращались в час. Я привыкла.

Сейчас — зашла.

Верстак посередине, инструменты на стене — каждый на своём крюке, каждый на своём месте. Виктор не терпел беспорядка в работе, хотя в остальном мог и не заметить, что вещи лежат не там. На полу — стружки, тонкие, светлые, почти прозрачные. Как будто строгали вчера. Рубанок на верстаке. Рядом — рабочие перчатки, кожаные, потемневшие на ладонях от многолетней работы.

Я взяла перчатки.

Подержала. Они были мягкие — такие делаются только от рук, от долгого повторяющегося движения, когда кожа уже знает форму ладони лучше, чем сама ладонь. Я подумала: сколько раз он надевал их, выходя из дома? Утром, в воскресенье, говорил — в мастерскую. Уходил. Возвращался к обеду.

Я положила перчатки обратно.

Вот и всё, на что меня хватило.

За окном мастерской — ноябрь. Голые ветки яблони царапали стекло — каждую осень Виктор говорил, что надо обрезать, и каждую осень не доходили руки. Я смотрела на эти ветки и думала о том, что теперь либо я возьму секатор, либо они будут царапать стекло вечно. Мелкая мысль. Ничтожная. Но голова держалась за неё, потому что думать о Викторе напрямую — я пока не умею. Мозг уходит в сторону, ищет что-то конкретное и бытовое, цепляется. Ветки. Лампочка в ванной — перегорела за три дня до его смерти, так и хожу с фонариком на телефоне. Счёт за газ, который пришёл на его имя и теперь непонятно как оплачивать.

Всё это — вместо того, что надо думать.

Звонок в дверь.

Резкий, короткий — межкомнатная кнопка, которую Виктор поставил ещё в девяностых. Я не сразу поняла, что это звонок: просто резкий звук в тишине, которую я уже начала считать своей. Посмотрела на часы — половина двенадцатого. Кто? Тамара позвонила бы сначала по телефону. Соседка Зина уже приходила утром, с кастрюлей щей. Нотариус — завтра, на десять.

Вышла из мастерской, прошла через сени, открыла.

На пороге стояли двое.

Женщина лет сорока — крупная, в тёмном пуховике, без косметики. Смотрела прямо, без извинений и без вызова — просто смотрела, как смотрят люди, которые пришли сделать что-то трудное и решили не откладывать. Рядом с ней — мальчик. Высокий, выше матери на голову, худой, в сером спортивном костюме. Держался прямо, но пальцы непрерывно теребили карман — нашли там что-то и теребили, теребили.

Я смотрела на мальчика.

Уши.

Виктор всю жизнь стеснялся своих ушей — чуть оттопыренные, он называл это «отцовское, ничего не поделаешь» и стригся покороче, чтобы меньше было заметно. Я двадцать пять лет говорила ему: «Витя, ну и что за уши». Он отмахивался. Привычка — рукой, чуть назад, как будто отгонял назойливую мысль.

У мальчика были такие же уши.

— Лариса Николаевна. — Голос женщины был ровный, без интонации вверх или вниз, просто слова в нужном порядке. — Я Орлова Светлана Сергеевна. А это Паша. Павел Викторович.

Она не сказала «Пряхин». Сказала «Павел Викторович» — и замолчала, давая этому отчеству лечь куда надо.

Мальчик смотрел мимо меня — куда-то в прихожую, в пространство за моим плечом. Прищур — лёгкий, почти незаметный, такой бывает, когда человек не согласен, но не собирается это говорить вслух. Виктор так щурился, когда не хотел спорить, но был уверен в своей правоте. Я это знала. И то, что я это знаю — про мальчика, которого вижу первый раз в жизни, — резануло где-то между рёбрами.

— Он сын Виктора, — продолжила Светлана. Ноябрьский ветер тянул холодом из-за её спины. — Юридически всё оформлено. Я не пришла ругаться. Пришла говорить.

За спиной у них — наш переулок. Голые тополя. Соседский кот на штакетнике, равнодушный, как всегда. Обычный ноябрьский день в Привокзальном районе. Как будто ничего особенного.

Я смотрела на мальчика. На уши. На прищур.

Руки его в кармане — перестали теребить. Он почувствовал, что я на него смотрю, и поднял глаза. Карие. Не Викторовы — у Виктора были серые. Но взгляд — та же порода. Та же привычка смотреть прямо и не объяснять себя.

Ноябрьский ветер. Стружки на полу мастерской — я не закрыла дверь. Рабочие перчатки на верстаке.

— Проходите, — сказала я.

Потому что что ещё говорят.