ГЛАВА 3. КЕРН

* * *

___

Три недели. Не два месяца. Три ёбаных недели.

Надежда Павловна позвонила мне через минуту после того, как позвонила Зайцевой. Я стоял в бытовке, кварц в руке, и слушал, как кадровичка тараторит про «плановая проверка», «запрос документов», «нужно подготовить», и каждое слово ложилось на плечи, как камень на камень, и к концу разговора я весил уже не 128, а все двести.

— Надежда Павловна. Документы какие запросили?

— Лицензию, Степан Михалыч. Геологический отчёт. Протоколы буровзрывных. Экологическое заключение. И ещё... — она замялась.

— Чо ещё?

— Финансовую документацию по получению лицензии. Кому платили, за что, сколько.

Финансовая документация. По получению лицензии. То есть они хотят увидеть, сколько стоила лицензия и куда ушли деньги. А деньги ушли Фёдорову. Пять лямов. Наличными. В конверте. В его кабинете, в областном министерстве, и он пересчитывал их потными пальцами, и я смотрел на эти пальцы и думал: «Ты крыса. Но мне нужна лицензия.»

— Степан Михалыч? Вы там?

— Тут. Готовь документы. Всё, что есть. Кроме финансовой.

— А финансовую?

— Финансовую я сам.

Я положил трубку и сел на раскладушку. Раскладушка подо мной согнулась дугой. Обычное дело. Третья за год. Предыдущие две сломались.

Три недели. За три недели Зайцева должна сделать то, на что нужно три месяца. Невозможно. Геологоразведка это бурение, керн, лабораторный анализ, картирование. За три недели она успеет пробурить максимум десять скважин. Для полного отчёта нужно тридцать.

Но десять лучше, чем ноль.

И фальшивка Козлова, которая лежит в документах как граната с выдернутой чекой, хуже, чем всё.

Я достал телефон. Набрал Зайцеву.

— Зайцева. Ты слышала?

— Слышала, Степан Михайлович. Три недели.

— Успеешь?

Пауза. Я слышал, как она дышит в трубку. Тяжело, зло.

— Нет. Не успею. За три недели полный отчёт не сделать. Но я могу сделать предварительный. С десятью скважинами вместо тридцати. С первичным анализом вместо полного. Этого хватит, чтобы показать прокуратуре, что геологоразведка ведётся и что месторождение реальное.

— Хватит?

— Если следователь не геолог, хватит. Если геолог, придётся объяснять, почему отчёт предварительный.

— А старый?

— Старый, Степан Михайлович, нужно уничтожить. Если они увидят и старый, и новый, вопросов будет больше, чем ответов.

— Уничтожить не могу. Он в реестре.

— Тогда заменить. Отозвать старый как «содержащий технические ошибки» и подать новый как исправленный. Это легально. Так делают.

Я молчал. Перебирал кварц. Соображал.

— Зайцева. Завтра. Пять утра. Буровая третья.

— Буду.

— И ещё.

— Чо?

— Спасибо.

Пауза. Длинная.

— Степан Михайлович. Вы мне «спасибо» говорите за то, что я делаю свою работу?

— Да.

— Странный вы мужик.

— Знаю. Спокойной ночи, Зайцева.

— Спокойной ночи.

Я положил телефон. Странный мужик. Да. Странный. Мужик, который знает, что баба, которой он говорит «спокойной ночи», восемь лет назад засыпала у него на плече, и он не двигался три часа, потому что боялся разбудить, и рука немела, и он лежал, как дурак, с немеющей рукой и спящей Ритой, и был счастлив.

Странный мужик.

Утро. Пять ноль ноль. Карьер.

Она уже была на третьей буровой, когда я спустился. В каске, в спецовке, молоток на поясе, блокнот в руке. Рядом стояла буровая установка, старая, ещё советская, «УРБ-2А2», и Петрович, водитель-механик, ковырялся в двигателе, матерясь тихо и профессионально.

— Петрович. Живая?

— Дышит, Маргарит Олеговна. Маленько хрипит, но дышит.

— Давление масла?

— Норма. Обороты держит. Бурить можно.

Я подошёл. 128 кило спустились по серпантину и встали рядом с буровой. Рита подняла голову, и я увидел: синяки под карими зрачками. Не спала. Всю ночь не спала, готовилась, и утром приехала на автобусе в четыре сорок пять, и ещё час размечала точки бурения.

— Степан Михайлович. Я разметила десять точек. Вот, — она протянула мне карту. — По контуру месторождения, чтобы захватить все горизонты. Глубина бурения на каждой точке — от пятнадцати до сорока метров. Керн будем отбирать каждые два метра.

Я взял карту. Посмотрел. Точки были расставлены грамотно, я это видел, хотя образование у меня школа плюс зона: десять лет на карьере научили понимать, где порода крепкая, а где трещина.

— Нормально. Начинай.

— Мне нужна помощь. Оборудование таскать. Керн тяжёлый. Ящики ещё тяжелее.

— Бурого дать?

— Бурый бурить не умеет. Мне нужен человек, который может таскать тридцать кило и не жаловаться.

Она смотрела на меня. Снизу вверх. Двадцать шесть сантиметров.

— Тридцать кило, — я переложил кварц из одной руки в другую. — Это для кого тяжело, Зайцева?

— Для меня. Для вас это, наверное, стакан чая.

— Два стакана.

Она фыркнула. Коротко, резко, и тут же убрала. Деловая. Строгая.

— Значит, вы?

— Значит, я.

Три дня мы работали вместе. Я, она и Петрович на буровой. Бурый командовал бригадой на четвёртом горизонте, карьер работал в обычном режиме, а мы бурили.

Рита стояла у буровой и командовала. Петрович крутил рычаги, буровая гудела, и колонковая труба уходила в породу с визгом, от которого звенело в ушах. Каждые два метра Рита останавливала бурение, и я вытаскивал керн.

Керн — это цилиндр породы, который остаётся в трубе после бурения. Длинный, тяжёлый, скользкий от бурового раствора. Каждый кусок килограммов двадцать пять, тридцать. Рита права: для неё тяжело. Для меня ничего. Я вытаскивал керн одной рукой, а другой подставлял ящик.

— Аккуратнее, Степан Михайлович! Не ломайте! Это образец, не дрова!!

— Не ломаю.

— Вы его сжимаете, как... как...

— Как камень?

— Как бутерброд! Нежнее!

Нежнее. Она говорила мне «нежнее». Восемь лет назад она говорила мне «нежнее» совсем в другом контексте, и я тогда тоже не умел, и она ругалась и смеялась одновременно, потому что при моих руках «нежнее» это как бульдозеру «тише».

Я положил керн в ящик. Аккуратно. Нежнее. Рита присела рядом, достала лупу и начала рассматривать образец, поворачивая к свету. Пальцы в перчатках, ловкие, точные, и она трогала породу так, как трогают живое.

— Мелкозернистый гранит, — она водила лупой по срезу. — Кварц, полевой шпат, слюда. Прочность... на глаз двести, может, двести двадцать мегапаскалей. Отличная порода, Степан Михайлович. Вам повезло с месторождением.

— Не повезло. Я знал, что тут гранит. Когда брал участок.

— Знали? Откуда?

Я достал камень из кармана. Не розовый кварц, другой, серый, мелкозернистый.

— Нашёл. Двенадцать лет назад. Ещё до карьера. Ходил по этим сопкам, искал, копал. Камень лежал на поверхности, прямо в ручье. Серый, плотный, тяжёлый. Я его понюхал.

— Понюхали?

— Гранит пахнет иначе, чем известняк. Известняк отдаёт мелом, сыростью. Гранит пахнет железом и пылью. Сухой запах. Крепкий.

Рита смотрела на меня. Молча. И в карих зрачках было то, чего я раньше не видел: интерес. Не рабочий, не деловой, а настоящий.

— Вы... определяете породу по запаху?

— И по вкусу. Если лизнуть известняк, он липнет к языку. Гранит — нет.

— Вы лижете камни?

— Когда надо.

Она рассмеялась. Коротко, резко, запрокинув голову, и каре мотнулось, и я увидел родинку на шее, тёмную, маленькую, и перехватил дыхание. Не от красоты. От памяти. От того, что эта родинка на вкус как её шампунь и как тёплая кожа и как всё, что я потерял восемь лет назад.

— Петрович! — Рита уже вернулась к делу. — Следующая скважина. Точка два. Глубина двадцать метров.

— Есть, Маргарит Олеговна!

Мы переехали на следующую точку. Я таскал оборудование: трубы, ящики, раствор. Для меня это было как нести сумки из магазина. Для любого другого на карьере рабочий день. Рита шла рядом и записывала в блокнот, и мы молчали, и молчание это было не тяжёлым, а рабочим, правильным. Как два камня лежат рядом и не мешают друг другу.

— Степан Михайлович.

— Да.

— А вы откуда родом?

— Из Магнитогорска.

— Из Магнитогорска? Я тоже. Странно. Большой город, а тесный.

— Ничо странного. Все тут из Магнитогорска. Или из посёлков вокруг.

— А вы... давно на карьере?

— Одиннадцать лет.

— А до карьера?

Я помолчал. Переставил ящик с трубами на левое плечо. Тридцать кило. Ничего.

— До карьера — зона.

— Зона, — она не вздрогнула, не остановилась, не изменилась в лице. Записала что-то в блокнот. — Сколько?

— Четыре года.

— За что?

— Незаконная добыча. И старое дело по браконьерству.

— Браконьерство?

— Лоси. Кабаны. Молодой был. Тупой.

— А незаконная добыча?

— Песок. Щебень. Копал без лицензии. Ночью. Экскаватором.

— Угнанным?

Я покосился на неё. Рита шла, не глядя на меня, молоток покачивался на поясе, и вопросы она задавала так, будто спрашивала про погоду. Без осуждения. Без любопытства. Как геолог спрашивает про породу: что за состав, какая структура, откуда взялось.

— Арендованным, — я поставил ящик. — Потом угнанным. Но за угон не сел. Сел за добычу.

— А после зоны?

— После зоны решил по-нормальному. Лицензию. Карьер. Людей. Чтобы не ночью и не угнанным.

— Но лицензию взяли через взятку.

Я остановился. Она тоже. Стояли на четвёртом горизонте, ветер нёс пыль, и буровая гудела в пятидесяти метрах, и Петрович махал руками, показывая, что готов.

— Зайцева. Ты прокурор или геолог?

— Геолог, Степан Михайлович. Но если я делаю вам отчёт, я должна знать, на чём стою. На камне или на песке.

— На камне. Камень настоящий. Лицензия кривая. Отчёт фальшивый. Но камень — настоящий. И карьер — настоящий. И 120 человек — настоящие.

— И вы?

— И я.

Она кивнула. Записала что-то. Пошла к буровой.

Я стоял и смотрел ей вслед. Маленькая фигура в каске, с молотком на поясе, и каре из-под каски, и берцы, которые хлюпали в глине, и спина прямая, крепкая, уральская.

Она не осудила. Зона, браконьерство, взятка. Не ужаснулась, не отступила. Вместо «как вы могли» выдала «на чём стою» и пошла работать.

Рита. Моя Рита, которая восемь лет назад тоже не осуждала. Которая знала, что я копал песок ночью, и не говорила «Стёпа, это незаконно», а говорила «Стёпа, надень каску, идиот».

Вечером я вернулся в бытовку. Бурый сидел на табурете и варил чай в каске. При виде меня каску убрал. Потом поставил обратно.

— Степан Михалыч. Чо с прокуратурой?

— Приедут через три недели.

— Пиздец?

— Нет. Зайцева делает отчёт. Успеет.

— Точно успеет?

— Успеет.

Бурый помолчал. Отхлебнул чай из каски.

— Степан Михалыч. А если не успеет?

— Если не успеет, Толя, карьер закроют. 120 человек на улице. Ты тоже.

— А вы?

— А я — на зону. Третья ходка. Лет на восемь.

Бурый поставил каску на стол. Медленно. Чай плеснул через край.

— Восемь лет, Степан Михалыч?

— Восемь. Может, десять. Взятка должностному лицу плюс незаконная добыча. Статьи серьёзные.

— Дык... а нельзя как-нибудь... ну... по-тихому?

— Можно, Толя. По-тихому. Зайцева делает настоящий отчёт, мы подаём его в прокуратуру, прокуратура видит, что карьер легальный, порода есть, запасы есть, и закрывает дело.

— А старый отчёт?

— Старый отзовём. Как «содержащий технические ошибки». Легально.

Бурый задумался. Лицо вытянулось, брови поползли вверх.

— Степан Михалыч. Получается, нас спасает... баба с молотком?

— Получается так, Толя.

— Ну... я-то сразу сказал — настоящая. Помните? Я сказал «настоящая». Ещё в первый день.

— Помню.

— Степан Михалыч. А можно ещё вопрос? Личный?

— Нет.

— Вы на неё смотрите.

— Чо?

— На Зайцеву. Вы на неё смотрите. Когда она не видит. Я заметил.

Я взял кружку со стола. Отпил. Поставил. Стол качнулся.

— Толя. У тебя каска протекает. Иди почини.

— Степан Михалыч, я серьёзно. Вы на неё смотрите так, как... ну... как на камень, когда находите хороший. Знаете, вот вы берёте камень, и если он нормальный — вы его крутите, нюхаете, трогаете, и лицо у вас становится... ну... маленько другое. Вот на неё вы так же.

— Толя. Каска. Протекает. Иди.

Бурый встал. Взял каску. Пошёл к двери. У двери обернулся.

— Степан Михалыч. Она хорошая. Орёт, конечно, но хорошая. Я десять лет с вами, я знаю, когда человек хороший. Она — хорошая.

— Толя. ИДИ.

Бурый вышел. Дверь хлопнула.

Я сидел в бытовке. Один. Камни на столе. Кварц в кармане.

Смотрю на неё. Да. Смотрю. И Бурый заметил, значит, и другие заметили, а если заметят 120 мужиков, что Ковш смотрит на геологиню, пойдут разговоры, а разговоры на карьере разносятся быстрее каменной пыли.

Надо перестать смотреть. Надо перестать думать. Надо перестать перебирать розовый кварц в кармане каждый раз, когда она проходит мимо.

Надо. Но не могу.

Я достал телефон. Открыл контакты. Надежда Павловна.

— Надежда Павловна. Мне нужна анкета Зайцевой.

— Зайцевой? А зачем вам, Степан Михалыч? Я же всё оформила, всё в порядке...

— Мне нужно проверить. Для прокуратуры. У всех сотрудников документы должны быть в порядке.

— А, ну это конечно. Сейчас пришлю на почту. Или лучше фото?

— Фото. В Телеграм.

Через минуту пришло. Фотография анкеты. Мятый бланк, рукописный, почерк Надежды Павловны, ровный, учительский.

Зайцева Маргарита Олеговна. 1993 года рождения. Место рождения Магнитогорск. Образование: высшее, Уральский государственный горный университет, специальность «инженерная геология». Красный диплом. Семейное положение: не замужем. Дети: дочь, Зайцева Софья Степановна, 2019 года рождения.

2019 год. Семь лет назад. Значит, родила через год после того, как я сел. Через год после того, как меня забрали из квартиры ночью, и я не попрощался, и она ждала полгода, а потом перестала.

Софья Степановна.

Степановна.

Я перечитал три раза. Буквы расплывались, и я протёр экран рукавом. Пыль. Каменная пыль. Она тут на всём.

Софья. Стёпина. Дочь.

Я пролистал анкету дальше. Предыдущие места работы. Два геологоразведочных предприятия. Оба в Екатеринбурге. Оба короткие сроки: по году, полтора. Причина увольнения: «по собственному желанию». Домашний адрес: Магнитогорск, улица Грязнова, дом 14, квартира 3. Первый этаж.

Я знал эту улицу. Старый фонд, кирпичные дома, гаражи во дворе. Десять минут от дома моей матери.

Десять минут. Моя дочь живёт в десяти минутах от моей матери, и ни одна из них не знает о другой.

Нет. Мать знает. Мать знает, что Рита родила. Но не знает, где Рита живёт. И Рита не знает, что мать живёт в десяти минутах.

Десять минут. Пешком. По прямой, через двор, мимо гаражей, через тополиную аллею. Десять минут от бабушки до внучки, которые ни разу не виделись.

Я положил телефон на стол. Экран погас. Тёмный прямоугольник на столе, рядом с камнями.

Софья. Семь лет. Первый класс. Серо-голубые. Степановна.

Мне нужно её увидеть. Не Риту, Риту я вижу каждый день. Дочь. Мне нужно увидеть дочь.

Но если я увижу — я сломаюсь. Если я увижу, что она хмурится как я, или молчит как я, или перебирает камни как я, я сломаюсь и скажу Рите правду. А если скажу правду — Рита узнает, что Ковш это Стёпа Громов, который исчез восемь лет назад. И уйдёт. Со своим отчётом, со своим молотком, с дочерью, которую я не видел ни разу.

И карьер рухнет. И 120 человек на улице. И я на зону.

Нельзя.

Телефон зазвонил. Мать.

— Стёпа! Ты ел?

— Ел, мам.

— Врёшь.

— Вру.

— Стёпа. Ты про Риту... ещё думаешь?

Я молчал. Перебирал кварц. Розовый, гладкий, без граней.

— Стёпа?

— Думаю, мам.

— А про девочку?

— И про девочку.

— Стёпа. Тамара сказала... ну, соседка... она видела Риту в магазине. Недавно. С девочкой. Говорит — серьёзная такая, хмурая, молчаливая. Тамара ей «привет» сказала, а девочка на неё глянула и ничего не ответила. Просто глянула. И Тамара говорит: «Ритка, у тебя дочь как генерал. Маленькая, а страшная.»

Страшная. Хмурая. Молчаливая.

— Мам. Она на Грязнова живёт. Четырнадцатый дом. Третья квартира.

— Откуда знаешь?!

— Анкета. На работе.

— Стёпа! Это же рядом! Десять минут от меня!

— Знаю, мам.

— Стёпа, я могу сходить! Познакомиться! Я же не скажу, что ты... я просто... как соседка! Тамара познакомит!

— Нет, мам. Не ходи.

— Почему?!

— Потому что если ты увидишь внучку, ты не сможешь молчать. Ты расплачешься, обнимешь её и скажешь «Сонечка, я твоя бабушка». И Рита поймёт. И всё рухнет.

Мать молчала. Я слышал, как она дышит. Астма. Тяжело.

— Стёпа. Она моя внучка.

— Знаю.

— Я её ни разу не видела.

— Знаю, мам.

— Стёпа. Мне семьдесят два. Я не вечная. Я хочу увидеть внучку.

Кварц в руке. Розовый. Гладкий. Тёплый.

— Увидишь, мам. Обещаю. Но не сейчас. Сейчас — нельзя.

— Когда?

— Когда время придёт.

— А если не придёт?!

— Придёт. Камень ждёт. И мы подождём.

Мать заплакала. Тихо, сдавленно, стараясь, чтобы я не слышал. Но я слышал. Я всегда слышу.

— Мам. Не плачь. Я разберусь.

— Ты всегда говоришь «разберусь», а потом на зону садишься!

— В этот раз не сяду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я положил трубку. Камни на столе. Кварц в руке. Бытовка, раскладушка, термос, тишина.

Семьдесят два года. Астма. Внучка в десяти минутах, которую она ни разу не видела. И сын-дурак, который молчит, потому что если заговорит, мир развалится.

Нормальная семья. Нормальная жизнь.

Следующие два дня мы бурили. С пяти утра до шести вечера. Рита командовала, Петрович бурил, я таскал. Десять точек, десять скважин. Керн ложился в ящики, серый, тяжёлый, мокрый от бурового раствора. Рита рассматривала каждый кусок, записывала, маркировала. Я стоял рядом и смотрел, как она работает.

Работала она так, что мне хотелось её нанять вторым директором. Быстро, точно, без лишних движений. Каждый удар молотком по образцу — в нужное место. Каждая запись в блокноте полезная. Каждый вопрос Петровичу — по делу: «Давление?», «Обороты?», «Глубина?». И Петрович, который за тридцать лет на буровой видел десятки геологов, говорил мне вечером: «Степан Михалыч, она лучшая, которую я видел. И самая злая.»

Злая. Да. Когда на третий день буровая встала (двигатель заглох, масло потекло), Рита десять минут орала на Петровича, на буровую, на карьер и на меня лично, хотя я стоял в двадцати метрах и ничего не трогал.

— ПЕТРОВИЧ!! ЧТО ЭТО?!

— Дык... прокладка, Маргарит Олеговна... Старая, гнилая, менять надо...

— МЕНЯТЬ?! У НАС ТРИ НЕДЕЛИ!! ТРИ!! А У ТЕБЯ ПРОКЛАДКА!!

— Дык я ж не виноват, что она гнилая...

— А КТО ВИНОВАТ?! ПУШКИН?!

— Маргарит Олеговна, я починю! Час! Максимум два!

— ЧАС?! У МЕНЯ КАЖДЫЙ ЧАС — ЭТО СКВАЖИНА!! СКВАЖИНА — ЭТО ОТЧЁТ!! ОТЧЁТ — ЭТО КАРЬЕР!! КАРЬЕР — ЭТО 120 ЧЕЛОВЕК!! ПЕТРОВИЧ, ЧИНИ, БЛЯДЬ!!

Петрович чинил. Я стоял и смотрел. И думал, что восемь лет назад она орала тише.

На третий день, вечером, после смены, мы сидели у буровой. Рита на ящике с керном, я на камне (камень подо мной треснул, я пересел на другой, побольше). Между нами термос с чаем и две железные кружки.

— Зайцева. Ты откуда знаешь, что камень — это камень?

Она подняла голову от блокнота.

— Чо?

— Ну. Люди приходят на карьер, видят серую массу. Щебень. Пыль. А ты видишь гранит, кварц, полевой шпат, слюду. Откуда?

— Университет, Степан Михайлович. Пять лет учёбы. Практика в поле. Курсовые, дипломная. Потом два предприятия.

— Нет. Не про учёбу. Откуда ты знаешь? Чувствуешь? Вот ты берёшь камень и трогаешь его, и по лицу видно, что ты его понимаешь. Это не из учебника.

Рита отложила блокнот. Взяла кружку, отпила. Посмотрела на карьер, который лежал внизу серой чашей, и закатное солнце падало на стены, и гранит становился розовым.

— Мне было шесть. Мы с отцом ходили на речку. Магнитогорск, речка Урал. Отец нашёл на берегу камень. Обычный, серый. Дал мне. Сказал: «Рита, подержи.» Я подержала. Он спросил: «Чо чувствуешь?» Я сказала: «Тёплый.» Он сказал: «Правильно. Камень всегда тёплый. Если долго держать.»

Она замолчала. Отпила чай.

— Отец был горняком. Тридцать лет на Магнитогорском комбинате. Камень, руда, сталь. Он камень... любил. По-настоящему. Не как учёный, а как... ну, как мужик любит своё дело. Руками. Потрогать, понюхать, послушать.

Она глянула на меня. Снизу вверх.

— А вы? Откуда вы знаете камень?

— Так же. С детства. Отец водил на карьер. Щебёночный, маленький, заброшенный, под Магнитогорском. Мне было семь, ему сорок. Он дал мне камень и сказал: «Стёп...»

Я осёкся.

— Чо сказал? — Рита смотрела на меня.

— «Подержи», — я отпил чай и уставился на карьер. — Сказал «подержи». И я подержал. И камень был тёплый.

— Ваш отец тоже горняк?

— Шахтёр. Погиб. Мне было пятнадцать.

— Простите.

— Давно. Камень остался.

Мы молчали. Чай остывал в кружках. Карьер внизу розовел от заката, и тени от буровых ложились длинными полосами.

— Степан Михайлович.

— Да.

— Вы сейчас чуть не назвали своё имя. Не «Степан Михайлович». А то, как вас в детстве звали.

Я молчал. Сжимал кружку. Железо гнулось под пальцами.

— Стёпа. Вас звали Стёпа.

— Все Степаны в детстве Стёпы, Зайцева. Ничего нового.

Она кивнула. Убрала блокнот. Встала.

— До завтра, Степан Михайлович.

— До завтра.

Она пошла к автобусу. Я сидел на камне и смотрел, как она уходит по серпантину, и каре мотнулось на ветру, и молоток стукнул по бедру, и она на ходу сунула руку в карман, и я увидел, как пальцы сжали что-то маленькое, круглое.

Камень. В её кармане был камень.

Она тоже носит камни в карманах.

Я достал розовый кварц. Тот самый. Восемь лет. Гладкий, тёплый, без граней.

Подержал.

Положил обратно.

Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Я поднял.

— Громов? Виктор Петрович Фёдоров. Из министерства. Помнишь?

Помню. Потные пальцы. Дорогие часы. Пять лямов в конверте.

— Помню.

— Громов, у тебя проверка. Через три недели. Ты в курсе?

— В курсе.

— Мне нужно с тобой встретиться. Срочно. Завтра. В Челябинске.

Я сжал кварц. Розовый камень треснул в пальцах и раскололся пополам.

___