ПРОЛОГ. ПОРОДА

* * *

___

Сирена ударила в пять ноль три, и карьер загудел, как зверь, которого ткнули палкой.

Я стоял на кромке, на самом краю, где щебень под ногами уже не щебень, а каша из пыли и мелкого гравия. Двести метров вниз. Самосвалы внизу выглядели как жуки, жёлтые, тупые, ползущие по серпантину. Буровые торчали из породы, и я видел, как Бурый махал руками у третьей, собирая бригаду на плановый взрыв.

Ветер нёс каменную пыль, и она оседала на губах, на зубах, на языке. Привычный вкус. Одиннадцать лет я жрал эту пыль.

Мой карьер. Моя порода. Мой камень.

Я достал из кармана кусок кварца, перекатил между пальцами. Гладкий, тёплый от тела. Розовый. Этот камень лежал у меня в кармане восемь лет, и на нём уже стёрлись все грани.

Телефон завибрировал.

— Степан Михалыч, — Бурый орал в трубку так, что динамик хрипел, — бригада готова! Заряды заложены! Серёга на отсечке стоит!

— Какой Серёга?

— Ну, молодой! Который вчера пришёл!

— Молодой на отсечке? Ты ебанулся, Толя?

— Дык я ему объяснил всё, Степан Михалыч! Он понял!

Я убрал телефон и пошёл вниз по серпантину. Берцы вязли в глине, левое колено стреляло на каждом шаге, и я проклинал этот мениск, который порвал шесть лет назад, когда тащил двести кило щебня на спине. Хирург тогда покрутил пальцем у виска. Я покрутил пальцем у его виска. Разошлись.

Спуск занял двенадцать минут. Я считал. Не минуты, шаги. Тысяча четыреста. Каждый день, туда и обратно. Две тысячи восемьсот шагов, и колено к вечеру гудит так, что хочется его отвинтить и поставить на полку.

Бурый ждал у третьей буровой, жилистый, высушенный, бурый от загара и ветра, с золотыми зубами и каской, в которой он вчера варил чай. Я это видел. Я промолчал. Потому что Бурый варит чай в каске десять лет, и если я ему скажу, он найдёт другую каску и будет варить в ней.

— Серёга где?

Бурый ткнул пальцем в сторону отсечки. Парнишка стоял в двадцати метрах от заряда, с флажком, в новенькой спецовке, которая ещё не успела стать серой от пыли. Двадцать пять лет. Второй день на карьере.

— Толя. Двадцать метров от заряда. Ты инструкцию читал?

— Дык... читал, Степан Михалыч.

— Сколько метров?

Бурый задвигал губами, вспоминая.

— Пятьдесят?

— Пятьдесят. А у тебя он на двадцати стоит. Что будет, если камень полетит?

— Дык... пригнётся?

Я развернулся и пошёл к Серёге. Земля подо мной проседала с каждым шагом, и парень меня увидел издалека: 128 кило идут на тебя по серпантину, и ты видишь, что эти 128 кило недовольны.

— Серёга!

Он вытянулся, зажимая флажок обеими руками.

— Назад. На пятьдесят метров. Бегом.

— Дык Анатолий Сергеич велел тут...

— Я велю там. Бегом.

Серёга побежал. Флажок болтался в руке, спецовка хлопала на ветру, и он бежал неуклюже, как телёнок, который ещё не разобрался, зачем ему четыре ноги.

Сам я не побежал. Я давно не бегаю. При 128 кило бег выглядит так, будто гора решила переехать на соседнее место. Гора не бегает. Гора идёт.

Бурый догнал меня у командного пункта. Командный пункт на нашем карьере это бетонная будка два на три, с окном, забитым фанерой, и кнопкой, которая запускает детонатор.

— Готово?

— Готово, Степан Михалыч. Три заряда, горизонт четвёртый, порода гранитная, пласт восемь метров.

— Давай.

Бурый нажал кнопку.

Три секунды тишины. Я считал их, как считаю всегда. Раз, два, три.

Земля качнулась под ногами, и карьер вздрогнул от стены до стены. Грохот пришёл не сразу, сначала удар через подошвы, через колени, через позвоночник, а потом уже звук, тяжёлый, густой, от которого фанера в окне затряслась и посыпалась с краёв труха.

Порода поехала красиво. Серая стена гранита треснула ровно по линии зарядов, и куски полетели вниз, переворачиваясь, набирая скорость, поднимая пыль. Самосвалы внизу стояли за ограждением, водители курили, привычно, спокойно, потому что взрывы тут каждый день и от них не бегут, к ним привыкают.

— Нормально, — я присел на камень у будки и достал термос.

Чай. Чёрный, крепкий, три ложки сахара. Железная кружка, мятая, с вмятиной на боку. Десять лет пью из одной кружки. Менять не буду. Хорошая кружка.

Бурый сел рядом. Достал свою каску. Я покосился.

— Толя. У тебя каска или чайник?

— Дык, Степан Михалыч... удобно же. И голову защищает, и чай держит. Два в одном.

— Если я увижу, что ты в неё ссышь, я тебя уволю.

— Обижаете, Степан Михалыч. Для этого у меня термос есть.

Я отпил чай. Сладкий, горячий, с привкусом железа и каменной пыли. Вкус моей жизни. Одиннадцать лет.

Хороший взрыв. Хорошая порода. Нормальный день.

А потом трос лопнул.

Я увидел это раньше, чем услышал. Буровая стояла на четвёртом горизонте, лебёдка тянула ковш с породой наверх, и трос, толстый, стальной, плетёный, который я должен был заменить три месяца назад, но денег не было и я решил «ещё поработает», этот трос лопнул ровно посередине.

Стальная плеть хлестнула по воздуху, свистя, и я уже вскочил, уже орал, потому что Серёга, сука, стоял на своих пятидесяти метрах, но пятьдесят метров от заряда, а не от лебёдки, и трос летел прямо на него.

— СЕРЁГА!! ЛОЖИСЬ!!!

Парень услышал. Или не услышал, а увидел стальной хлыст, который летел на уровне головы, и ноги у него подкосились сами. Он рухнул лицом в щебень, и трос прошёл в полуметре над ним, с воем, от которого у меня заложило уши даже на расстоянии.

Трос ударил по бетонному ограждению и высек искры.

Тишина.

Я дошёл до Серёги за тридцать секунд. Он лежал лицом в щебень, и спецовка на спине была мокрая. Я присел, ухватил его за воротник и поставил на ноги одной рукой. Парень весил килограмм семьдесят. Для меня — ничего.

— Живой?

Серёга хлопал ресницами. Щебень прилип к щеке, и одна ссадина уже набухала кровью.

— Ж-живой, Степан... Михалыч...

Я хлопнул его по спине. Он шагнул вперёд и чуть не упал снова. 128 кило в хлопке — это не утешение, это удар.

— Нормально. Айда чай пить.

Бурый уже бежал к нам, каска в одной руке, термос в другой, и на буром лице было выражение, которое я видел у него раз десять за десять лет: он перепугался до самого нутра, но признать это не мог, потому что Бурый на карьере ничего не боится. Кроме меня.

— Степан Михалыч! Трос гнилой! Третий раз за месяц!!

— Знаю. Денег нет.

— А если убьёт?!

— Тогда будут деньги. На похороны.

Бурый замолчал. Я тоже. Серёга отхлёбывал чай из моей кружки, зубы стучали о железо, и руки у него ходили ходуном. Двадцать пять лет. Второй день. Чуть не лёг на карьере навсегда.

Я забрал кружку, отпил. Достал кварц из кармана. Перекатил. Гладкий, тёплый, розовый. Восемь лет в кармане. На нём уже нет граней. Только тепло.

Мне нужны тросы. Мне нужен новый экскаватор. Мне нужна буровая на замену второй. И мне нужен геолог, потому что последний уволился три месяца назад, когда ему на голову упал кусок гранита размером с арбуз. Каска выдержала. Геолог — нет. Не голова, нервы.

Телефон зазвонил. Кадровичка, Надежда Павловна, шестьдесят два года, работает у меня с первого дня и боится меня ровно настолько, чтобы не перечить, и ровно настолько мало, чтобы перечить, когда считает нужным.

— Степан Михалыч, тут геолог пришла.

— Геолог? Откуда?

— По объявлению. Баба. С молотком. И с дипломом каким-то красным.

Я посмотрел на Бурого. Бурый пожал плечами.

— Пусть придёт завтра. Сегодня взрывы.

— Она уже на карьере. Приехала на автобусе. В пять утра.

Я убрал телефон. В пять утра. На автобусе. Баба. С молотком. На карьер, где пыль, грохот, тросы рвутся и камни летят. В пять утра.

— Бурый. Пойдём, глянем на геолога.

— Геолога или гинеколога? Я их путаю, Степан Михалыч.

— Геолога, Толя. Который камни. Не который баб.

— А, ну камни. Камни это я понимаю.

Мы пошли к бытовке. Бытовка стояла на самом верху, у въезда, ржавый вагончик на колёсах, с надписью «Диспетчерская», которую Бурый написал через «е» вместо «и», и я не стал исправлять, потому что Бурому грамотность не помогает, а мешает.

Я увидел её у входа.

Невысокая. По моим меркам все невысокие, но она была ниже большинства мужиков на карьере. Куртка, берцы, каре тёмное, короткое. Молоток на поясе, геологический, с длинной ручкой. Стояла, оглядывая карьер сверху, и лицо у неё было такое, с каким геологи смотрят на породу: оценивающе, жёстко, без восторга.

Она повернулась.

И я увидел родинку. На шее. Слева. Под ухом. Тёмную, маленькую.

Я целовал эту родинку. Восемь лет назад. В квартире на третьем этаже, на продавленном диване, и она смеялась, потому что щетина колола ей шею, и говорила «Стёпа, хватит, щекотно», а я не мог остановиться, потому что эта родинка пахла её шампунем и солнцем и чем-то таким, от чего мне хотелось лежать и не двигаться.

Кварц выпал из руки и покатился по щебню.

___

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»