ГЛАВА 2. ГРУНТ
* * *
___
— Мам, а гречка скоро?
— Десять минут, Сонь.
— А вчера было пять.
— Вчера я не забыла поставить воду.
Соня сидела за столом, уткнувшись в тетрадку. Крупная для семи лет, рослая, с широкими плечиками и серо-голубыми зрачками, которые достались ей непонятно от кого. Не от меня, это точно. У меня карие. У моей матери карие. У отца были карие. А у Сони серо-голубые, и когда она хмурится, что-то в этих серо-голубых становится таким тяжёлым, что хочется отвести взгляд.
Она хмурилась сейчас. Над прописями. Буква «Щ» не давалась, хвостик уползал вбок, и Соня злилась молча, сжимая карандаш так, что грифель скрипел по бумаге.
— Не дави, — я помешала гречку. — Карандаш сломаешь.
— Он тупой.
— Карандаш?
— Щ. Тупая буква. Зачем она нужна?
— Щебень. Щука. Щенок.
— Ну и пусть будет «Себень».
Я фыркнула. Себень. Степан Михайлович Громов, директор карьера «УралСебень». 128 кило себня.
Две недели. Я работала на карьере две недели, и за это время успела: обойти все пять горизонтов, взять сорок два образца породы, составить предварительную карту трещиноватости, наорать на директора при 120 мужиках и получить от директора «ты права» вместо «пошла на хуй».
Последнее до сих пор не укладывалось.
— Мам, а на работе интересно?
— Интересно, Сонь. Камни. Взрывы. Пыль.
— А камни можно принести?
— Принесу.
— Красивые?
— Кварц. Розовый. Если найду.
Соня подняла голову. Серо-голубые, яркие, заинтересованные.
— Розовый камень? Бывает?
— Бывает. Кварц. Знаешь, из чего песок состоит? Из кварца. А кварц бывает разный: белый, серый, дымчатый, розовый.
— А фиолетовый?
— Аметист. Тоже кварц.
Соня задумалась. Карандаш перестал скрипеть.
— Мам. А откуда камни берутся?
— Из земли, Сонь.
— А в земле откуда?
— Вулканы, давление, миллионы лет. Магма застывает и становится гранитом. Гранит трескается и становится щебнем. Щебнем делают дороги.
— А если не трескается?
— Взрывают.
— КРУТО! — Соня аж подпрыгнула на стуле. — Мам, я тоже хочу взрывать!!
— Сначала «Щ» допиши.
Соня вернулась к тетрадке. Я сняла кастрюлю с плиты, открыла банку тушёнки, вывалила в гречку. Бабушкин рецепт. Уральский: гречка, тушёнка, лук, чуть-чуть соли. Сытно, дёшево, быстро. Главное слово «дёшево». Зарплата геолога на карьере шестьдесят тысяч. Аренда двадцать. Еда двадцать. Соня пятнадцать: школа, одежда, тетрадки. На себя пять тысяч в месяц, и из этих пяти три уходят на берцы, потому что на карьере обувь живёт два месяца.
Однушка. Первый этаж. Старый фонд, кирпичный дом, потолки три метра, батареи чугунные и ревут так, что ночью кажется, будто за стеной бульдозер. Вид из окна: гаражи, помойка, тополь, который весной засыплет всё пухом.
Нормальная жизнь. Нормальная квартира. Нормальная зарплата. Нормальная мать-одиночка с дочерью и красным дипломом, которая варит гречку с тушёнкой и считает дни до аванса.
— Мам.
— Да.
— А у тебя начальник какой?
Я разложила гречку по тарелкам. Поставила Соне. Себе. Чайник включила.
— Какой в каком смысле?
— Ну... добрый? Злой?
— Большой.
— Большой это не характер, мам.
Я села напротив. Соня ела аккуратно, ложкой, не торопясь, и хмурилась над тарелкой так серьёзно, будто гречка была геологическим образцом.
— Он... молчаливый, Сонь. Говорит мало. Делает много.
— А орёт?
— Иногда. Когда надо. А чаще молчит.
— Странный. Начальники обычно орут, — Соня ела и рассуждала одновременно. — Людмила Петровна в школе вообще не замолкает. А твой молчит. Значит, или умный, или тупой.
Я чуть не подавилась.
— Соня!
— Чо? Бабушка так говорит. «Кто молчит, тот или думает, или нечего думать.»
Бабушка. Моя мать. Которая живёт в Екатеринбурге, звонит каждый вечер и каждый вечер говорит: «Рита, найди мужика, Соне нужен отец.» И каждый вечер я отвечаю: «Мам, Соне нужна мать с зарплатой, а не отец с проблемами.»
— Бабушка много чего говорит. Ешь давай.
— Мам. А как его зовут?
— Степан Михайлович.
— Степан, — Соня попробовала имя на вкус. — Сте-пан. Хорошее имя. Твёрдое. Как камень.
Я замерла с ложкой.
Как камень. Да. Именно. 128 кило камня. С кривым носом и руками, в которых обычный карандаш выглядит как спичка. С голосом, который не повышается даже когда на него орут. С привычкой перебирать камни в кармане, и я это заметила на второй день: сидит, молчит, а пальцы в кармане шевелятся, и слышен тихий стук, камень о камень.
Что-то в этом было. Не знаю что. Что-то... знакомое. Далёкое. Как мелодия, которую слышала когда-то и не можешь вспомнить слова.
— Мам! Гречка стынет!
Я очнулась. Ела. Молчала. Думала.
О камнях.
Утро следующего дня. Карьер. Пять тридцать.
Автобус до карьера ходил раз в день, в четыре сорок пять, и в нём тряслись двенадцать мужиков, которые жили в Магнитогорске. Остальные жили в посёлке при карьере, в общаге, которая когда-то была бараком, а теперь стала бараком с телевизором.
Я была единственной бабой в автобусе. Две недели, каждое утро, двенадцать мужиков, и каждое утро двенадцать пар зрачков: «Ещё ездит. Ещё не убежала. Ничо себе.»
— Здорово, Маргарит Олеговна! — Петрович, водитель самосвала, шестьдесят лет, усы, золотой зуб. — Живая?
— Живая.
— А чо хмурая?
— Утро. Четыре сорок пять. Автобус. Ты бы тоже хмурился.
— Я не хмурюсь. Я улыбаюсь. Видишь?
— Петрович, это не улыбка. Это у тебя зуб блестит.
Мужики заржали. Петрович заржал громче всех. Автобус трясся по грунтовке, сорок километров, и каждую кочку я чувствовала позвоночником, потому что рессоры на этом автобусе сдохли ещё при советской власти.
Карьер открылся с горы, и каждый раз, когда я его видела, что-то внутри замирало. Не от красоты. От масштаба. Двести гектаров. Двести метров вглубь. Серо-белая чаша в зелёных уральских сопках, с серпантином по стенам, с техникой на дне, с пылью, которая стояла над карьером постоянным облаком.
Это был гранит. Настоящий, крепкий, уральский гранит. Я знала эту породу: мелкозернистый, серый, с кварцевыми прожилками, прочность на сжатие двести мегапаскалей. Строить из него можно мосты, дороги, набережные. Дорогой камень. Хороший камень.
И вот это меня смущало.
Потому что в геологическом отчёте, на основании которого выдана лицензия, было написано: «известняк».
Я зашла в диспетчерскую, бросила рюкзак на табурет и достала папку. Копия отчёта, которую Надежда Павловна выдала мне три дня назад со словами «вот, Маргарит Олеговна, тут все бумаги, только аккуратно, они у нас в одном экземпляре». Один экземпляр. На предприятии с оборотом шестьсот миллионов. Один ёбаный экземпляр геологического отчёта.
Я открыла. Страница четырнадцать. «Геологическое строение участка недр. Основная порода: известняк мелкозернистый, карбонатного состава, плотность 2,3 г/см³.»
Я вытащила из кармана образец, который взяла вчера на четвёртом горизонте. Серый. Мелкозернистый. Плотность 2,6 г/см³. Прочность на сжатие двести мегапаскалей.
Гранит. Не известняк.
Известняк — мягкий, режется ножом, царапается гвоздём. Гранит — твёрдый, нож об него тупится. Это — разные планеты. Разные классы. Разные лицензии.
Кто-то написал «известняк», зная, что тут гранит. Или не зная, но это ещё хуже: значит, геологоразведку вообще не делали.
Я закрыла папку и пошла на карьер.
Бурый стоял у третьей буровой и пил чай из каски. При виде меня каску убрал за спину.
— Маргарит Олеговна! Доброе утро!
— Толя. Кто делал геологоразведку перед открытием карьера?
Бурый задвигал губами.
— Дык... это... давно было, Маргарит Олеговна. Я тогда уже работал, но... ничо не помню. Кажется, приезжали какие-то... мужики. С бумагами. Покопали маленько. Уехали.
— Покопали маленько. Мужики с бумагами. Толя, это геологоразведка? Или ты картошку на даче описываешь?
— Дык я не геолог, Маргарит Олеговна! Я бригадир! Мне чо сказали, то и копаю!
— А Степан Михайлович что говорил?
— Чо-чо. «Копай, Толя. Есть лицензия, есть карьер. Копай.»
— И вы копали одиннадцать лет, не зная, что копаете?
Бурый обиделся. Нижняя губа выехала вперёд, золотые зубы спрятались.
— Мы знаем, что копаем, Маргарит Олеговна. Камень копаем. Хороший камень. Крепкий. Степан Михалыч камень знает лучше всех. Он его на нюх определяет. Понюхает и скажет: «Гранит, мелкозернистый, горизонт второй.» Или: «Кварцит, крупнозернистый, горизонт пятый.» Он камень чувствует.
— На нюх, — я спрятала блокнот в карман. — А в отчёте у него известняк.
— Дык... а это чо, не то?
— Толя. Известняк и гранит — это как... — я подумала. — Как пиво и водка. Оба жидкие. Оба пьются. Но от одного ты поёшь, а от другого ты лежишь.
— О, — Бурый просиял. — Вот это я понимаю. Вот это по-нашему объяснили.
— Где Степан Михайлович?
— На кромке. С пяти утра. Как всегда.
Я пошла вверх по серпантину. Сорок минут подъёма. Берцы вязли в глине, молоток бил по бедру на каждом шаге, и ветер нёс каменную пыль, которая оседала на зубах и скрипела.
Он стоял на самом краю. 128 кило неподвижности. Смотрел вниз, на карьер, на технику, на самосвалы, которые ползли по серпантину, как жёлтые жуки. В руке камень, и пальцы медленно перебирали грани.
Я подошла. Встала рядом. Карьер внизу лежал серой чашей, и ветер свистел в ушах, и пыль летела в лицо.
— Степан Михайлович.
Он не повернулся. Только пальцы замерли на камне.
— Да.
— У вас в геологическом отчёте известняк. А у вас тут гранит. Это разные породы. Разные классы. Разные лицензии.
Молчание. Ветер. Пыль.
— Кто делал отчёт? — я достала папку, раскрыла на четырнадцатой странице. — Подпись нечитаемая. Печать... «ООО ГеоСервис». Я проверила: такой конторы не существует с 2016 года. Ликвидирована. Адрес юридический — квартира в Челябинске. Генеральный директор — некто Козлов А.В. Тоже ликвидирован. В смысле — помер. Три года назад.
Степан повернулся. Медленно. Как бульдозер разворачивается. Всем корпусом.
— И чо теперь?
— Теперь — если прокуратура проверит, а они проверят, плановая через два месяца, вашу лицензию аннулируют. Карьер закроют. 120 человек на улице. Вы под статьёй.
Он смотрел на меня сверху вниз. Двадцать шесть сантиметров. И в его мелких серо-голубых зрачках, неожиданно светлых на этой грубой, квадратной морде, я видела то, чего не ожидала: не злость, не страх, не «пошла на хуй, Зайцева», а — думает. Считает. Прикидывает.
Камень в его руке хрустнул. Он сжал так, что гранит раскрошился в ладони. Крошки посыпались на щебень.
Гранит. Раскрошил. В руке. Это прочность двести мегапаскалей. Двести. Мужик раскрошил гранит голой рукой.
— Зайцева. Ты можешь сделать нормальный отчёт?
— Могу. Но нормальный отчёт покажет, что у вас гранит, а в лицензии известняк. И что лицензия фальшивая.
— А если... сделать отчёт, который покажет, что гранит — это нормально?
Я убрала папку в рюкзак. Застегнула. Посмотрела на него.
— Степан Михайлович. Вы просите меня подделать геологический отчёт?
Он молчал. Ветер рвал его спецовку, и седые волосы топорщились ёжиком, и нос, кривой, со сломанной горбинкой, казался ещё кривее в утреннем свете.
— Нет, — он помолчал. — Я прошу тебя написать правду. Что тут гранит. И что гранит лучше известняка. И что карьер обоснован. По-настоящему. Не по фальшивке, а по геологии.
— То есть вы хотите, чтобы я провела полную геологоразведку и написала отчёт, который покажет, что разработка этого месторождения экономически и геологически целесообразна?
— Да.
— Это три месяца работы. Минимум. Бурение, отбор керна, лабораторный анализ, картирование. И это будет ПРАВДА. Настоящий отчёт. Который заменит вот эту, — я похлопала по рюкзаку, — туфту.
— Делай.
Одно слово. «Делай.» Не «пожалуйста». Не «я буду очень благодарен». Не «давайте обсудим условия». «Делай.»
Я смотрела на него и думала: этот мужик одиннадцать лет работал по фальшивому отчёту. Одиннадцать лет копал камень, зная, что если кто-то копнёт бумаги — всё рухнет. И копал. И камень его — хороший. И карьер его — рабочий. И 120 человек получают зарплату.
Мудак? Нет. Преступник? По закону — да. По-человечески...
— Степан Михайлович. Кто вам выдал эту лицензию?
Молчание. Камень в руке. Новый, другой — достал из кармана. Перебирает.
— Человек.
— Конкретнее?
— Чиновник. В области. Больше тебе знать не надо.
— Мне надо знать, если я буду писать отчёт, который заменит его фальшивку. Потому что если этот чиновник решит, что я копаю под него, мне прилетит раньше, чем вам.
Степан повернулся ко мне. Полностью. Всем корпусом. 128 кило встали передо мной, и я видела, как он смотрит: серьёзно, тяжело, и в этих мелких серо-голубых зрачках было что-то, от чего я вдруг поняла — он не врёт. И врать не будет.
— Зайцева. Тебе — не прилетит. Я — прикрою.
— Вы? Меня? Прикроете?
— Да.
— А кто вас прикроет?
— Камень, — он постучал берцем по щебню. — Камень не врёт. Камень есть или нет. Если ты докажешь, что камень есть, а он есть, мне никакой чиновник не страшен.
Я стояла на кромке карьера, ветер нёс пыль, и внизу гудели самосвалы, и Степан Михайлович Громов, 128 кило, стоял передо мной и говорил слова, каждое из которых весило столько же, сколько он сам.
Камень не врёт.
Нормальная мысль. Правильная. Геологическая.
— Ладно. Делаю, — я вытащила блокнот. — Мне нужна буровая. Третья, она ближе к четвёртому горизонту. Мне нужен буровой мастер, я с Петровичем договорюсь. Мне нужен доступ к лаборатории в Челябинске, у Уральского горного есть аналитический центр, я там работала, знаю людей. И мне нужно, чтобы вы не лезли. Я делаю геологию, вы делаете карьер. Каждый своё.
— Добро.
— И ещё.
— Чо?
— Трос. Который гнилой. Третий раз за месяц. Вы его менять собираетесь или ждёте, пока кого-нибудь пополам перережет?
Степан усмехнулся. Одной стороной рта, еле заметно, и усмешка исчезла так быстро, что я не уверена, была ли.
— Заказал. Придёт через неделю.
— Через неделю. А до недели?
— До недели — не лопнет.
— Вы откуда знаете?
— Знаю. Я этот трос слышу. Когда он начинает гудеть на высокой ноте, значит, устал. Сейчас он гудит на низкой. Потерпит.
Я смотрела на него, и что-то внутри меня тихо звякнуло. Как камень о камень. Мужик, который слышит трос. Который определяет породу по запаху. Который раскрошил гранит в руке, и ему это далось легко, как мне сломать карандаш.
Что-то... знакомое.
— До завтра, Степан Михайлович.
— До завтра, Зайцева.
Я пошла вниз по серпантину. Он остался на кромке. Я не оборачивалась, но спиной чувствовала, что он смотрит. 128 кило смотрят тебе в спину, и ты это чувствуешь, потому что воздух становится чуть тяжелее.
Рабочий день прошёл быстро. Я обходила четвёртый горизонт, размечала точки будущего бурения, стучала молотком по породе и записывала. Звонкий удар, высокий тон, трещин нет. Плотный гранит, хороший, однородный. Этот камень стоит денег. Этот камень стоит того, чтобы за него драться.
Бурый приходил трижды. Первый раз — принёс чай в каске.
— Маргарит Олеговна, испейте.
— Толя. Это каска.
— Ну и чо? Чистая. Я её кипятком ополаскиваю каждый день.
— Толя. Ты в ней на голове ходишь. Голова потеет.
— Дык... маленько. Но пот — он же солёный. А чай с солью — это по-уральски. У нас так деды пили.
Я выпила. Чай был горячий, крепкий, с привкусом пластика и действительно чуть солоноватый. Нормальный чай. По-уральски.
Второй раз Бурый пришёл с вопросом:
— Маргарит Олеговна. А правда, что вы Степан Михалычу сказали, что у нас карьер закроют?
— Я сказала, что могут закрыть, если не сделать нормальный отчёт. А я сделаю. Не закроют.
— Точно?
— Толя. Я геолог. Порода есть. Запасы есть. Нужно только это доказать на бумаге. По-настоящему. Не как вот, — я кивнула на рюкзак, — «ООО ГеоСервис, генеральный директор Козлов, помер».
Бурый перекрестился.
— Помер? Козлов?
— Три года назад.
— Ну, царствие небесное... А он вообще тут был? На карьере?
— А ты как думаешь?
Бурый задумался. Долго. Лицо вытянулось, брови поползли.
— Не помню я никакого Козлова, Маргарит Олеговна. Вот честно. Не помню. Может, приезжал, когда меня не было. Или ночью. Или...
— Или не приезжал вообще. Потому что отчёт написан с потолка. Без выезда на участок. Без бурения. Без анализа.
— Пиздец, — Бурый снял каску и почесал затылок.
— Согласна, Толя. Пиздец. Но поправимый.
Третий раз Бурый пришёл под вечер, перед концом смены, с видом заговорщика.
— Маргарит Олеговна. Вот вы не подумайте... но я вам чо скажу. Степан Михалыч — он хороший мужик. Правда. Я с ним десять лет. Он меня ни разу... ну, пиздюлей-то давал, конечно, но — по делу. И зарплату ни разу не задержал. И когда у Серёги жена рожала, он ему три дня оплатил, хотя не обязан был. И когда Петрович в больницу попал, Степан Михалыч за свои деньги лечение... Короче. Он хороший, Маргарит Олеговна. Это я к чему...
— К чему, Толя?
— Ну... чтобы вы это... знали. Что он хороший. Просто — молчит. И от этого кажется, что злой. А он не злой. Он просто... каменный. Снаружи. А внутри... ничо, нормальный.
Я убрала молоток в петлю на поясе. Толя стоял, мял каску и краснел по-бурому, ещё бурее, чем обычно.
— Спасибо, Толя. Я учту.
— И ещё. Он тут живёт.
— Где?
— В бытовке. Ну, в диспетчерской. Которую я через «е» написал. Там раскладушка. Он иногда не уезжает. Сидит, камни перебирает. Допоздна. Один.
Камни перебирает. Допоздна. Один.
— Спасибо, Толя. Иди.
Вечер. Автобус. Сорок километров по грунтовке. Двенадцать мужиков спали, и храп стоял такой, что автобус подрагивал в ритм.
Я сидела у окна и смотрела на уральские сосны, которые стояли вдоль дороги, тёмные, прямые, вечные. Как камень. Как Урал. Как всё тут.
И думала.
Три месяца. За три месяца я должна провести полную геологоразведку месторождения, написать отчёт, который заменит фальшивку, и спасти карьер, 120 человек и одного молчаливого мужика с кривым носом и привычкой раскрашивать гранит в руке.
Не раскрашивать. Раскрашивать — это Соня с карандашами. Раскрашивать. Крошить. Раскра... блядь. Устала. Голова не варит.
Телефон зазвонил. Мать.
— Рита! Ты где?!
— В автобусе, мам. Еду с работы.
— Опять?! В семь вечера?! А Соня?!
— Соня у соседки, мам. Тамара Ивановна забирает из школы.
— Рита, ты работаешь как каторжная! Тебе тридцать три года! Ты молодая женщина! Ты должна думать о себе!
— Мам, я думаю о Соне. О квартире. О еде. О берцах, которые стоят три тысячи и живут два месяца.
— Вот если бы у тебя был мужик...
— Мам.
— Что «мам»?! Ты одна пять лет!! Пять лет, Рита!! Соне нужен отец!!
— Соне нужна мать с зарплатой.
— Тебе нужен мужик!! Нормальный, крепкий, чтобы зарабатывал!!
— Мам. Последний «нормальный, крепкий» свалил к другой, когда Соне было два года. Спасибо. Я лучше сама.
— Тот был козёл! Но не все же козлы!
— Мам. Давай потом. Я устала. Автобус трясёт. Связь плохая.
— Связь у тебя хорошая, это ты врёшь!
— Вру. Пока, мам. Люблю.
— И я тебя. Мужика найди.
Я убрала телефон. Мужики в автобусе храпели. За окном тянулись сосны, и небо над Уралом было серо-розовое, холодное, осеннее. Ноябрь. Скоро минус двадцать. Потом минус тридцать. Потом — бежать по утрам в минус тридцать, потому что если не бежать, ноги перестают работать, а ноги мне нужны. На карьере без ног нечего делать.
Дома. Соня ужинала у Тамары Ивановны, соседка привела, посадила, накормила. Тамара Ивановна, пенсионерка, шестьдесят восемь лет, одинокая, добрая, и Соню обожает, потому что внуков нет, а Соня хмурится так серьёзно, что Тамара Ивановна каждый раз говорит: «Вылитый генерал. Маршал. Рокоссовский.»
— Спасибо, Тамар Ивановна, — я забирала Соню. — Не замучила?
— Чо ты, Рит! Она тихая. Сидела, камни перебирала.
Я замерла в дверях.
— Камни?
— Ну да. Нашла на улице три камушка и сидела, перебирала. Из руки в руку. Час целый. Я говорю: «Соня, пойдём мультики», а она: «Подождите, Тамар Ивановна, мне надо потрогать.»
Камни. Перебирает. Из руки в руку.
Как я.
Как... кто-то ещё.
— Спасибо, Тамар Ивановна. Пойдём, Сонь.
Мы шли по коридору, и Соня держала меня за руку, маленькая, тёплая, хмурая, и в кармане её куртки что-то тихо стучало. Камень о камень.
— Сонь. Покажи.
Она вытащила из кармана три камня. Два серых, один беловатый. Я взяла, повертела. Обычный щебень с дороги. Гранит и кварц.
— Мам. А это какой камень?
— Этот гранит. А этот кварц. Молочный.
— А зачем ты их потрогала? — Соня забрала камни обратно. — Руками. По-особенному. Как проверяла.
— Привычка, Сонь. Геологи так делают.
— А я тоже геолог?
— Может быть.
— Я хочу. Камни трогать. Они... тёплые. Если долго держать.
Я присела. Сонины серо-голубые смотрели на меня серьёзно, без улыбки, со сдвинутыми бровями. Хмуринка. Вертикальная складка между бровями, которой у семилетних не бывает. Но у Сони была. С рождения. Хмурилась ещё в коляске, и медсёстры смеялись: «Какая серьёзная девочка! Как маленький начальник!»
Не как начальник. Как кто-то другой. Кто-то, кого я не помню.
— Пойдём, Сонь. Спать.
— Мам. А завтра мне принесёшь розовый камень?
— Принесу.
— Обещаешь?
— Обещаю. Если найду.
— Найди, мам. Пожалуйста. Мне нужен розовый.
Розовый кварц. Ей нужен розовый кварц.
Я уложила Соню, почитала «Незнайку» (глава про то, как Незнайка стал художником, и Соня каждый раз хохочет, когда Незнайка рисует Пончику ослиные уши), и вышла на кухню.
Чай. Чёрный, крепкий, в железной кружке, которую я таскаю с собой с третьего курса университета. Кружка мятая, с вмятиной на боку, и чай из неё вкуснее, чем из любой другой, потому что привычка.
Я сидела, пила чай и думала.
Степан Михайлович Громов. Ковш. 128 кило. Кривой нос. Серо-голубые. Камни в карманах. Слышит трос по звуку. Определяет породу по запаху. Живёт в бытовке. Один. Перебирает камни допоздна.
Что-то в нём знакомое. Голос, низкий, тихий, который не повышается, когда на него орут. Руки, огромные, которыми он берёт камень так аккуратно, будто это яйцо. Молчание, долгое, тяжёлое, после которого каждое слово на вес щебня.
Я где-то это видела. Слышала. Знала.
Не помню где.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение. Неизвестный номер.
«Зайцева. Буровая третья — с завтрашнего дня твоя. Бури. Громов.»
Коротко. Конкретно. Без «пожалуйста». Без «спасибо». Без «добрый вечер». Четыре слова по делу и фамилия.
Я допила чай. Поставила кружку. Железная, мятая, с вмятиной.
Из Сониной комнаты тихо стукнуло. Камень о камень. Не спит. Лежит в темноте и перебирает камни, которые нашла на улице.
Камни. Розовый кварц. Серо-голубые.
Телефон зазвонил. Надежда Павловна. Кадровичка. В девять вечера. Странно.
— Маргарит Олеговна! Простите, что поздно! Тут такое дело... Из прокуратуры звонили. Днём. Плановая проверка. Не через два месяца, Маргарит Олеговна. Через три недели.
___
