ГЛАВА 3. СТЕЛЛАЖ

* * *

Анкету я открыл в восемь утра, когда на складе ещё никого не было. Папка «Кадры», подпапка «Новые», файл «Лисицына А. И.».

Фотография три на четыре. Рыжая, конопатая, заколка слева. Взгляд прямо в камеру, без улыбки, серьёзный. Паспортная фотография, но даже на ней видно, что эта женщина не умеет быть серьёзной дольше трёх секунд.

Лисицына Анастасия Игоревна. Год рождения. Тридцать два. Совпадает.

Образование: Санкт-Петербургский государственный экономический университет. Логистика и управление цепями поставок. Совпадает.

Предыдущее место работы: «ПитерТранс», логист, три года.

Я снял очки и потёр переносицу. «ПитерТранс». Транспортная контора на Обводном, где я арендовал площадку девять лет назад. Где девчонка с рыжими волосами оформляла мне договор, путалась в пунктах и смеялась, когда я поправлял.

Совпадает. Всё совпадает.

Семейное положение: не замужем. Дети: дочь, Лисицына Полина Максимовна, шесть лет.

Я прочитал строчку ещё раз. И ещё. И ещё.

Полина Максимовна.

Отчество. Максимовна. Не Соловьёвна, потому что Настя не знала фамилию Максимов, когда рожала. Она знала Макса. Макса Соловьёва. И дала дочери отчество Максимовна. По имени. По моему имени.

Я закрыл папку, надел очки и уставился в стену.

Шесть лет. Семь лет назад мы были вместе. Два месяца, набережные, белые ночи, чай на Лиговке. Потом я сбежал. Ночью, без звонка, без записки. Кравцовы наехали, потребовали угнать фуры, я отказался, они пригрозили, и я выбрал исчезнуть. Сменил фамилию, переехал, начал заново.

А она осталась. Беременная. Одна. Искала «Макса Соловьёва» и не нашла, потому что Макс Соловьёв перестал существовать. Родила. Назвала Полиной. Дала отчество Максимовна.

И устроилась на работу к Максимову. К Максиму Дмитриевичу Максимову, который когда-то был Максом Соловьёвым, и не узнала его, потому что очки, стрижка, фамилия, семь лет.

Я достал тряпочку и начал протирать линзы. Левую. Правую. Опять левую. Руки двигались сами, привычка, а в голове крутилось одно: Максимовна. Полина Максимовна. Шесть лет. Серые глаза, очки, молчание, книги.

Моя дочь.

Гриша появился в восемь тридцать.

— Максим Дмитриевич, утро, один экземпляр. Сводка: ангар один, загрузка восемьдесят два процента, ангар два, загрузка семьдесят шесть...

— Гриша.

— Да?

— Лисицына. Что о ней думаешь?

Гриша замолчал, полистал блокнот, закрыл, открыл снова.

— Лисицына А. И. Профессионал. Компетенция высокая. Шум повышенный. Реорганизация ангара один, секция Б, расширение проезда до трёх двадцати, результат положительный. Маркировка: предложила электронную систему, дублирующую мою. — Он помолчал. — Дублирующую, Максим Дмитриевич. Мою. Систему.

— Обижаешься?

— Описываю. Гриша-Опись не обижается. Гриша-Опись фиксирует.

— И что фиксируешь?

— Фиксирую, что она задаёт вопросы про ангар три. Каждый день. Мне, грузчикам, охранникам. «А что в секции Д? А кто арендатор? А почему замок другой?» Я молчу, Максим Дмитриевич. Как вы велели. Но она не останавливается.

Я кивнул.

— Гриша, ты знал, что у неё дочь?

Гриша открыл блокнот.

— Лисицына А. И., дети: один экземпляр, Полина, шесть лет. Да, Максим Дмитриевич. Указано в анкете.

— Как она выглядит? Дочь?

— Не видел, Максим Дмитриевич. Данных нет. Описание отсутствует.

— Ладно. Работай.

Гриша ушёл, а я сидел и смотрел на монитор, на таблицу загрузки ангаров, на цифры, которые ничего не значили, потому что в голове были другие цифры: шесть лет, семь лет назад, два месяца, одна ночь.

Настя пришла в девять ноль пять. Опоздала на пять минут, влетела в офис с термокружкой, с мокрыми волосами, с заколкой, которая уже съехала.

— Простите, Максим Дмитриевич, пробка на Суздальском, и дождь, и Полинку в сад надо было отвести, а воспитательница опоздала, и я ждала у двери десять минут...

— Ничего.

— Серьёзно? Вы не будете ругаться?

— Нет.

— На прошлой работе директор за три минуты опоздания вычитал из зарплаты.

— Я не вычитаю.

— А что вы делаете?

— Работаю.

Она плюхнулась на стул, открыла компьютер и замолчала. На двенадцать секунд. Я посчитал.

— Максим Дмитриевич, а «ТриДоски» позвонили?

— Позвонили. Забирают в пятницу. Доплата за просрочку хранения, двести тридцать четыре тысячи.

— Они согласились ПЛАТИТЬ?!

— Согласились. Я объяснил, что альтернатива — мы выставляем товар на парковку и пусть забирают краном.

Настя открыла рот, закрыла, и я видел, что она хочет что-то спросить, но не знает, как сформулировать.

— Максим Дмитриевич, можно вопрос?

— Если не про ангар три.

— Не про ангар три. Про вас.

Я снял очки. Протёр. Привычка, которая покупала мне время на обдумывание.

— Спрашивай.

— Вы до «МаксСклада» чем занимались?

— Логистикой.

— Какой?

— Разной.

— Максим Дмитриевич, «разная логистика» — это не ответ. Мне интересно, потому что вы разбираетесь в складах лучше, чем люди, которые этому учились пять лет. Вы знаете, как устроен каждый замок, каждый стеллаж, каждый погрузчик. Вы ходите по ангару так, будто выросли в нём.

— Я и вырос.

— В ангаре?

— На складах. Работал с восемнадцати. Грузчиком, кладовщиком, логистом. Потом открыл свой.

Не соврал. Не целиком. Работал с восемнадцати: угонял машины, разбирал на запчасти, хранил детали на складах в Колпино, где и научился раскладывать, считать, оптимизировать пространство. Только «грузчик» был грузчиком ворованных бамперов, а «кладовщик» считал краденые движки.

— А образование?

— Самообразование.

— Самоучка?

— Можно и так. — Я надел очки. — Настя, у тебя работа стоит.

— У меня перерыв.

— Перерыв до десяти. Сейчас десять ноль одна.

Она дёрнулась, глянула на часы, схватила рулетку и вылетела из офиса. Дверь хлопнула. Я остался один.

Самоучка. С четырьмя годами зоны вместо университета. С библиотекой колонии вместо лекций. С заточкой в лопатке вместо диплома.

В обед я вышел на парковку. Дождь, серое небо, ноябрь. Сел в «Шкоду» и набрал Ольгу.

— Макс?

— Оль, у тебя минута есть?

— Для тебя всегда. Что?

— Оль. Дочь. Полина Максимовна. Она дала ей отчество по моему имени.

Пауза. Я слышал, как Ольга дышит, и как на фоне звенит школьный звонок, потому что Ольга учительница и у неё перемена.

— Макс. Максимовна?

— Да. Не Соловьёвна. Максимовна. По имени.

— Она... — Ольга замолчала. — Макс, она семь лет растит твою дочь одна. Дала ей твоё имя, хотя ты сбежал. Не фамилию, потому что фамилию она не знала новую. Имя. Потому что помнит. Потому что не озлобилась. Макс, ты хоть понимаешь?

— Понимаю.

— Нет. Не понимаешь. Ты думаешь: виноват, тяжело, разберусь. А она семь лет каждый день просыпается, кормит твою дочь, ведёт в сад, идёт на работу, варит сосиски вечером и ложится одна. Семь лет, Макс. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Без тебя.

— Оль, не считай.

— Я учительница математики. Я всё считаю. Как Полина, наверное.

Я промолчал.

— Макс, ты должен ей рассказать.

— Что? Что я тот козёл, который бросил её беременную и семь лет делал вид, что его не существует? Она меня убьёт, Оль. И будет права.

— Может, и убьёт. Но она имеет право знать. И Полина имеет право знать.

— Полине шесть лет.

— И у неё нет отца. Хотя он живёт в двух остановках от неё и каждый день видит её мать на работе.

Я откинулся на сиденье. Дождь стучал по крыше. «Шкода», серая, мокрая, как всё в этом городе.

— Оль, сначала Кравцовы. Пока они на складе, пока их дерьмо в ангаре три, я не могу рисковать. Если Настя узнает, кто я, она начнёт копать глубже. А если Кравцовы узнают, что она копает...

— Макс. Ты опять прячешься. За обстоятельствами, за Кравцовыми, за «не время».

— Я не прячусь.

— Прячешься. Семь лет назад ты спрятался за Кравцовыми, и сейчас прячешься за ними же. Те же Кравцовы, Макс. Те же. Они никуда не делись.

— Оль...

— Разберись сначала с ними. А потом расскажи Насте. Обещай.

— Обещаю.

— Макс.

— Да?

— Я хочу увидеть Полину.

— Скоро, Оль. Скоро.

Я положил трубку. На парковке стоял зелёный «Хёндай» с помятым крылом, и по его лобовому стеклу стекал дождь, и на приборной панели лежала книга. Детская, с яркой обложкой. «Шляпа волшебника». Полина забыла. Или Настя возит с собой, чтобы читать дочери вечером.

Я смотрел на эту книгу через мокрое стекло своей машины и думал, что шесть лет назад эта девочка родилась, и я не знал. Пять лет назад она научилась ходить, и я не знал. Четыре года назад ей надели очки, и я не знал. Год назад она научилась читать, и я не знал.

И сейчас она читает «Шляпу волшебника», и у неё серые глаза, и она тихая, и она моя.

* * *

Вечером, в семь, склад опустел. Грузчики ушли, Гриша закрыл блокнот и уехал на автобусе, охранник Женя сидел в сторожке у ворот. Дождь стучал по крышам ангаров, и этот звук был единственным звуком на весь комплекс.

Я остался. Не потому что нужно. Потому что дома пусто, а здесь, между стеллажами, между коробками, между лязгом и шуршанием, я чувствовал себя на месте. Угонщик, который нашёл свой гараж. Зэк, который построил свою зону. С камерами, с охраной, с Гришей вместо вертухая.

Я сидел в ангаре один, на перевёрнутом ящике, пил чай из белой чашки и слушал дождь.

Шаги. За воротами, по бетону. Быстрые, лёгкие. Не Женя, у Жени тяжёлые.

Ворота лязгнули.

— Ой!

Настя стояла в проёме, мокрая, с мокрыми рыжими волосами, и держала в руке термокружку. Пустую.

— Максим Дмитриевич?! Вы тут?!

— Тут.

— Я кружку забыла. — Она подняла термокружку. — Пустую. Оставила в подсобке.

— В девятнадцать тридцать?

— Я только от мамы, Полинку отвезла на ночь, мама в Колпино, это час в одну сторону, и вспомнила, что кружка тут, и подумала, что если не заберу, завтра утром опять будет без чая, а без чая я не человек...

— Забирай.

Она прошла мимо меня к подсобке, и я слышал, как она гремит посудой, как открывает шкаф, как ругается шёпотом.

— Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. Куда я её...

— Верхняя полка. Слева.

Пауза.

— Как вы...

— Я видел, как ты её ставила утром.

— Вы что, за мной следите?!

— Нет. Я вижу, куда люди ставят вещи. Привычка.

Она вышла из подсобки с кружкой, и по лицу было видно, что хочет уйти и не хочет одновременно. Постояла. Посмотрела по сторонам. Ангар, стеллажи, коробки, тишина, дождь.

— Максим Дмитриевич, а вы часто тут сидите ночью?

— Иногда.

— Один?

— Один.

— Зачем?

— Думаю.

— О чём?

— О коробках.

— О тех, в ангаре три?

Я допил чай и поставил чашку на ящик.

— Обо всех. Обо всех коробках.

Она не ушла. Я ждал, что уйдёт, но она стояла в проезде между стеллажами, мокрая, рыжая, с пустой кружкой, и дождь стучал по крыше, и свет в ангаре был тусклый, ночной, от дежурных ламп, и тени ложились полосами между полками.

— Можно я сяду?

Я кивнул. Она нашла второй ящик, подтащила, села напротив.

— Максим Дмитриевич, вы странный человек.

— Знаю.

— Нет, вы не понимаете. Странный в хорошем смысле. Мой бывший директор орал матом на планёрках, кидался степлером и воровал канцелярию. Предпоследний вообще руки распускал, пока я ему кружкой по башке не дала. А вы... сидите ночью в ангаре и думаете о коробках.

— Коробки проще людей.

— Это точно. — Она помолчала. — У коробок нет претензий. Поставил на полку, и стоит. Не звонит, не орёт, не исчезает среди ночи.

Последние два слова она произнесла тише, и я понял, что она не про коробки. Она про Макса Соловьёва, который исчез среди ночи семь лет назад.

— У тебя кто-то исчез? — я знал ответ, но не мог не спросить.

— Давно, — она покрутила кружку в руках. — Был один... человек. Давно. Ещё до Полины. Встречались два месяца. Он был... — она замолчала, подбирая слова, — тихий. Как вы. Слушал. Молчал. А потом однажды утром я пришла к нему, а квартиры пустая. Телефон выключен. Исчез. Как не было.

Я сидел на ящике, в сером свитере, в очках, с пустой чашкой, и слушал, как она рассказывает мне обо мне.

— Искала два года. «Макс Соловьёв». Нет такого. Нигде. Ни в Питере, ни в области. Как сквозь землю.

— Может, уехал.

Сволочь ты, Максимов. Сидишь, слушаешь, как она рассказывает, как ждала и искала, и молчишь. Потому что если откроешь рот и скажешь «это был я», она встанет с этого ящика и больше никогда не сядет рядом. И будет права.

— Может, уехал, — повторил я, потому что нужно было что-то говорить, а правду говорить нельзя.

— Может. А может, что-то случилось. Я не знаю. До сих пор не знаю. — Она поправила заколку. — Глупо, да? Семь лет прошло, а я до сих пор иногда думаю: а вдруг он живой? А вдруг рядом? А вдруг однажды зайдёт в какую-нибудь дверь, и я его увижу?

Я снял очки. Без них мир расплылся, и Настя стала мягким рыжим пятном в тусклом свете.

Она замолчала. Смотрела на меня.

— Максим Дмитриевич... — она наклонила голову. — Вы без очков совсем другой.

— Какой?

— Не знаю. Другой. Моложе. И... — она запнулась. — Знакомый.

Пауза. Длинная. Дождь. Стеллажи. Коробки.

Я надел очки. Мир стал чётким.

— Поздно, Лисицына. Поезжай домой. Дождь сильный, дорога мокрая.

— Вы не ответили.

— На что?

— Вы когда-нибудь исчезали? Вот так, без слова?

Я встал, забрал чашку с ящика.

— Однажды. Давно. И жалею каждый день.

Она смотрела на меня ещё пять секунд. Потом встала, взяла кружку и пошла к выходу.

— Спокойной ночи, Максим Дмитриевич.

— Максим. Просто Максим.

Она остановилась. Обернулась.

— Спокойной ночи, Максим.

— Спокойной ночи, Настя.

Ворота лязгнули. Шаги по бетону, быстрые, лёгкие. Мотор «Хёндая». Фары. Уехала.

Я стоял в ангаре один, с белой чашкой, с мокрыми очками, и дождь стучал по крыше, и между стеллажами было пусто, и тихо, и огромно.

«Вы когда-нибудь исчезали?»

Исчезал, Настя. Был Макс Соловьёв, угонщик, зэк, парень с набережной Фонтанки. Исчез за одну ночь. Стал Максим Максимов, директор, серый свитер, белая чашка. Человек, которого не видно. Человек, которого ты не узнала.

Телефон зазвонил. Женя, охранник.

— Максим Дмитриевич. Тут... На камерах. Машина у ворот. Тёмная. Стоит минут десять. Номера не вижу, далеко.

Я подошёл к мониторам в сторожке. Камера на воротах, ночная съёмка, зерно, дождь. Тёмный джип за забором. Стоит. Не двигается. Окна тонированные, номера в грязи, модель не разобрать. Но тот, кто сидит внутри, видит всё: парковку, ворота, ангары. И видел зелёный «Хёндай», который полчаса назад стоял у входа.

— Женя, ворота на замке?

— На замке, Максим Дмитриевич.

— Сиди. Никого не впускай. Если подъедут ближе, звони мне.

Я вернулся к монитору. Джип стоял ещё пять минут, потом медленно тронулся и уехал.

Кравцовы. Проверяют. Наблюдают. Считают, кто приходит и кто уходит. И если они видели Настин «Хёндай» ночью у склада, у них появятся вопросы. Вопросы, которые Олег решает не разговорами. Видели Настю? Видели, что она приехала вечером, зашла в ангар, провела полчаса и уехала?

Я набрал Дениса.

— Денис. Ваша машина стояла у моих ворот. Десять минут. Что за хуйня?

— Максим Дмитриевич, вы о чём? Я дома, Олег дома, машина в гараже.

— Тёмный джип. У моих ворот. В десять вечера.

— Не наш, Максим Дмитриевич. Может, просто...

— Денис. Если ваши люди ещё раз появятся у моего склада ночью без моего ведома, я камеры отдам не адвокату, а напрямую участковому. Ясно?

Пауза.

— Ясно, Максим Дмитриевич.

Я положил трубку и вернулся к мониторам. Парковка пустая. Дождь. Темнота.

Настя приезжала за кружкой. Кравцовы стояли у ворот. Десять минут. Могли видеть её «Хёндай».

Зелёный «Хёндай» с помятым крылом. С книгой на приборной панели. С детским сиденьем сзади.

Я запер сторожку, сел в «Шкоду» и набрал Ольгу. Одиннадцатый час, но Ольга не спит, Ольга проверяет тетрадки.

— Макс?

— Оль. Кравцовы. Были у ворот. Ночью. Следят.

— Макс...

— И Настя приезжала. Вечером. На склад. Они могли её видеть.

— Господи, Макс...

— Оль, послушай. Если с ней что-то случится из-за меня...

— Макс, СТОЙ. Не гони. Ты паникуешь.

— Я не паникую. Я считаю. Кравцовы знают про нового логиста. Кравцовы следят за складом. Настя лезет в ангар три. Настя приезжает ночью. Два плюс два, Оль.

— А если они к Насте придут? Домой? Она же одна, Макс. С Полиной. Без мужика, без защиты.

— Не придут.

— Откуда ты знаешь?!

— Потому что я не дам.

— Как?! Ты директор склада, а не десантник! Ты семьдесят два килограмма, Макс! Олег один весит больше центнера!

— Оль. Мне не нужно быть десантником. У меня камеры, записи и адвокат. Этого хватит.

— И что ты будешь делать?

Дождь по крыше «Шкоды». «Дворники» выключены. Мир за стеклом мутный.

— Разберусь. С Кравцовыми. Окончательно.

— Макс, только не как в прошлый раз. Не исчезай.

— Не исчезну. Некуда.

Я завёл мотор и выехал с парковки. В зеркале заднего вида темнел склад, три ангара, забор, сторожка. Мой склад. Мои люди. Мои проблемы.

И рыжая женщина с термокружкой, которая рассказала мне обо мне и не узнала.

* * *