ГЛАВА 2. ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ

* * *

Сосиски опять разварились, и Полина сидела за столом, ковыряла вилкой расползшуюся шкурку и молчала. Книга лежала рядом с тарелкой, раскрытая, и Полина читала одним глазом, а вторым смотрела на сосиску, и было видно, что книга побеждает.

— Полин, ешь.

— Я ем.

— Ты читаешь.

— Я ем и читаю.

— Нельзя есть и читать.

— Можно. Я проверяла.

Я села напротив, отхлебнула чай из термокружки и уставилась на дочь. Шесть лет, худенькая, бледная, в круглых очках, которые ей прописали в четыре года и которые она носит так, будто родилась в них. Волосы русые, тонкие, прямые. Не в меня. У меня рыжие, вьющиеся, непослушные. У Полины всё прямое, тихое, аккуратное.

В кого она такая, я не знала. В смысле, знала в кого. В Макса. В того Макса, который исчез семь лет назад и оставил после себя пустую квартиру на Лиговке, выключенный телефон и вот эту девочку, серую, тихую, с любовью к книгам.

— Мам, а ты на работу когда?

— Завтра. Почему?

— Потому что ты сидишь и смотришь на меня странно. Как в зоопарке.

— Я не смотрю на тебя странно!

— Смотришь. Ты всегда так смотришь, когда думаешь о чём-то грустном.

Шесть лет. Читает в шесть, формулирует мысли лучше некоторых взрослых, замечает то, что взрослые стараются спрятать. В кого? В тихого парня с набережной Фонтанки, который слушал лучше, чем кто-либо в моей жизни, и молчал так, что это молчание было громче любых слов.

— Ешь давай, философ.

— Они разварились.

— Это каша. Сосисочная каша. Новый рецепт.

Полина подняла бровь. Одну. Левую. Этот жест у неё появился в пять лет, и я до сих пор не понимала, откуда: я так не умею, мои родители так не умеют. Но Макс так делал. Поднимал левую бровь, когда ему говорили что-то, во что он не верил.

— Мам. Сосиски не бывают кашей.

— Бывают, если их готовит твоя мать.

— А почему ты их не умеешь?

— Потому что у меня семь лет практики. Семь лет, Полин. Я испортила столько сосисок, что из них можно выложить дорогу до Финского залива.

Полина не засмеялась. Полина вообще редко смеялась. Улыбалась, иногда, одними уголками губ, и возвращалась к книге. Сейчас она читала «Муми-тролль и комета», и это была уже третья книга Туве Янссон за месяц, и я не понимала, что шестилетний ребёнок находит в финских троллях, но Полина находила, и это было её дело.

Я убрала тарелки, вымыла сковородку, протёрла стол и села на табурет. Кухня, шесть квадратов, панельная девятиэтажка, Парнас. За окном фонари, дождь, автобусная остановка. Питер, ноябрь.

Думала о складе.

Не о сосисках, не о Полине, не о том, что из термокружки давно пора вымыть налёт, а о складе. О трёх ангарах, о стеллажах, о проездах в два восемьдесят, о Грише с его блокнотом и о директоре в сером свитере, который ходит бесшумно и смотрит так, что хочется оглянуться через плечо.

Странный мужик, этот Максимов. Не пугающий, нет. Неуютный. Как пустая комната, в которой точно кто-то стоит, но ты не можешь найти, где. Говорит мало, тихо, голос ровный, без цвета. Когда я затараторила про проезды и «Формулу-1», он молча протирал очки и ждал, пока я выдохнусь. Не перебил. Не поторопил. Просто ждал.

И вот это «не лезь» про ангар три. Тихо так. Вежливо. «Не твой вопрос, Лисицына.» С «пожалуйста» на конце, от которого стало холоднее, чем от мата.

Восемьсот сорок семь коробок. Без маркировки. Без документов. На ЕГО складе. Я отвечаю за логистику, за хранение, за учёт. Если завтра придёт Роспотребнадзор и спросит, что в секции Д, ангар три, кого они спросят первым? Меня. Логиста. Которая вторую неделю работает и уже знает, что в ангаре три стоит дерьмо без бумаг.

Промолчать?

Можно. Промолчать, не лезть, получать зарплату, забирать Полину из сада в пять тридцать, варить сосиски, жить.

Но я два раза промолчала на прошлых работах. На первой промолчала, когда сокращали, хотя знала, что под сокращение попали те, кто не нравился директору, а не те, кто хуже работал. На второй не промолчала, нашла, что начальник ворует, доложила. Начальника оставили, меня ушли. «Лисицына, ты проблемная.» Козлы. Нашла вора, доложила, а виноватой оказалась я. С тех пор в резюме дыра, в трудовой пятно, и каждый новый работодатель косится: а чего вас уволили? А вы часто конфликтуете? А вы не будете у нас проблемы создавать? Пиздец, а не справедливость.

Проблемная. Да, блин. Проблемная. Потому что логист, который молчит про левый товар на складе, не логист, а мебель.

— Мам, ты опять бормочешь.

Я подняла голову. Полина стояла в дверях кухни, в пижаме с совами, с книгой, с серьёзным лицом за круглыми очками.

— Я не бормочу.

— Бормочешь. Ты говоришь «проблемная» и качаешь головой. Кто проблемная?

— Я, Полин. Я проблемная.

— Это неправда. Ты громкая. Это не одно и то же.

Я обняла её. Она потерпела три секунды и отстранилась.

— Мам. Не надо при книге.

— Спокойной ночи, философ.

— Спокойной ночи, громкая.

Она ушла в комнату. Я осталась на кухне с термокружкой и дождём за окном. Телефон молчал. Некому звонить, незачем. Мама в Колпино, но после девяти она не берёт трубку. Подруги? Две, и обе замужем, и обе в декрете, и обе засыпают раньше Полины.

Нормально. Привыкла. Семь лет одна, если не считать Полину, а Полина не в счёт, потому что Полина ребёнок, хотя иногда мне кажется, что она взрослее меня.

* * *

На следующее утро я припарковала «Хёндай» ровно, в одно место, потому что вчера Максимов молча смотрел на мою парковку, и мне стало обидно. Не за парковку. За молчание. Он мог хотя бы хмыкнуть.

Гриша встретил у входа.

— Лисицына А. И., день второй, экземпляр один. Погода: дождь, интенсивность средняя.

— Доброе утро, Григорий Петрович.

— Утро, один экземпляр, качество определяется.

Я прошла в офис. Максимов сидел за столом, в сером свитере, в очках, с белой чашкой. Зелёный чай, без сахара. Я это запомнила вчера, потому что логист запоминает всё, даже то, что не надо.

— Доброе утро, Максим Дмитриевич.

Он кивнул. Не поднял головы.

Я поставила термокружку на свой стол, включила компьютер и открыла таблицу, которую начала вчера. Инвентаризация, полная, по всем трём ангарам. Ну, по двум с половиной, потому что секция Д в ангаре три, судя по всему, не мой вопрос.

— Максим Дмитриевич, я хочу пересмотреть ротацию в ангаре один.

— Пересматривай.

— Мне нужен доступ к договорам аренды. Кто, на какой срок, какая площадь.

— Гриша даст.

— И мне нужно перемерить все проезды. С рулеткой. Каждый.

— Меряй.

— И мне нужно... — я помедлила, — понять, что в секции Д.

Он поднял голову. Серый взгляд за стёклами. Спокойный, ровный, никакой.

— Нет.

— Максим Дмитриевич...

— Нет, Настя. Секция Д. Не твоя. Зона. — Он отпил из белой чашки и вернулся к монитору.

Чёрт. Ладно. Пока ладно.

Я взяла рулетку и пошла в ангар один.

Три дня я перестраивала склад. Не весь, но существенно. Раздвинула стеллажи в секции Б, чтобы проезд стал три двадцать вместо двух восьмидесяти. Перенесла мелкие партии с нижних полок на верхние, потому что внизу должен стоять крупногабарит, который грузят погрузчиком, а не то, что кладовщик достаёт руками. Составила новую карту размещения, распечатала, повесила в каждом ангаре.

Гриша ходил за мной и описывал каждое моё действие.

— Перемещение, одна единица. Стеллаж Б-3, полка два, коробка номер тысяча четыреста двенадцать. Инициатор — Лисицына. Причина — реорганизация. Результат — хаос.

— Григорий Петрович, это не хаос. Это логистика.

— Записываю. Логистика, одна единица. Синоним хаоса.

— Григорий Петрович!

— Лисицына А. И., возражение, одна единица. Громкость — повышенная. Принято.

Я остановилась, поставила коробку на стеллаж и повернулась к нему. Гриша стоял в своём синем халате, с блокнотом, с ручкой за ухом, с калькулятором в кармане, и смотрел на меня сквозь толстые очки.

— Григорий Петрович. Сколько вам лет?

— Пятьдесят два.

— И все пятьдесят два года вы описываете мир?

— Нет. Первые четыре не умел писать. С пяти — описываю.

Я засмеялась. Впервые за три дня на этом складе засмеялась по-настоящему, громко, и смех отлетел от стен ангара и вернулся эхом.

— Григорий Петрович, вы мне нравитесь.

— Записываю. Симпатия, одна единица, от Лисицыной. Взаимность — уточняется.

Максимов появился из ниоткуда. Без звука, без шагов. Я стояла спиной к проезду, поворачивалась к Грише, и вдруг сбоку, в полуметре, серый свитер и тонкая металлическая оправа.

Я дёрнулась. Коробка, которую я держала, полетела вниз, и Максимов поймал её одной рукой. Легко, точно, не глядя. Поставил на место.

— МАКСИМ ДМИТРИЕВИЧ!! — я прижала ладонь к груди. — Вы можете хотя бы КАШЛЯТЬ, когда подходите?!

— Зачем?

— Чтобы я не умерла от инфаркта!!

— Ты молодая. Не умрёшь.

И ушёл. Тихо. Бесшумно. Как появился.

Я стояла, Гриша стоял, и мы оба смотрели в пустой проезд.

— Григорий Петрович. Он всегда так ходит?

— Всегда, Анастасия Игоревна. Девять лет. Я привык. Вы привыкнете.

— Он что, вообще не шумит?!

— Максим Дмитриевич передвигается бесшумно, один экземпляр, постоянно. Причина — неизвестна. Последствия — вздрагивание сотрудников, среднее, от двух до пяти раз в день.

Я отпустила грудь и отступила на шаг.

Бесшумный. Ходит как призрак. Третий раз за эту неделю он вырастал рядом из ниоткуда, и каждый раз я подпрыгивала, и каждый раз он смотрел на меня с таким выражением, будто это я ненормальная, а не он.

На обеде я сидела в подсобке и жевала бутерброд с сыром, и думала, кто этот человек. Не в смысле имени и должности, а в смысле всего остального. Тридцать восемь лет. Директор складского комплекса. Три ангара, пятьдесят сотрудников, погрузчики, стеллажи. И ходит так, что его не слышно. Кто так ходит? Военные ходят. Охотники ходят. И те, кому когда-то было важно не попасться.

Блин, Настя, хватит. Он директор. Платит зарплату. Принял на работу. Одобрил план реорганизации. Нормальный мужик, тихий, с причудами. Мало ли людей с причудами. Гриша вон описывает реальность в единицах хранения, и ничего, живёт.

Но коробки в секции Д. Восемьсот сорок семь штук без бумаг. И «не лезь, Лисицына» тихим голосом, от которого холодно.

Ладно. Пока не лезу. Пока. На складе, где лязгают ворота, грохочут погрузчики и Гриша шуршит блокнотом, этот мужик передвигается так, что его не слышно. Как кот. Как... как вор.

Мысль мелькнула и ушла. Глупая мысль. Директор склада, не вор. Просто тихий.

К обеду я перемерила все проезды в ангаре два и составила план перестановки. К трём часам перемерила ангар три, кроме секции Д, потому что секция Д не мой вопрос. К четырём вернулась в офис, сделала таблицу, распечатала и положила Максимову на стол.

— Это что? — он взял листок, не глядя на меня.

— План реорганизации. Ангар один и два. Проезды, ротация, зонирование. Три дня работы. Пятнадцать страниц.

Он листал. Молча. Минуту. Две. Я стояла и ждала, и мне хотелось заговорить, потому что молчание меня бесит, от молчания я начинаю нервничать и считать что-нибудь, и сейчас я считала плитки на полу офиса, их было тридцать четыре, и одна, в углу, была сколота.

— Грамотно, — он положил план на стол.

— Что?

— Грамотно. План грамотный. Проезды, ротация, зоны. Делай.

Одно слово. «Грамотно.» Три слога. Две секунды. Вот и вся оценка трёх дней работы.

Но по тому, как он положил листок, аккуратно, ровно, не скомкав, не отложив в сторону, я видела, что ему не всё равно. Что он прочитал. Каждую страницу. Каждую цифру.

— Спасибо, Максим Дмитриевич.

— Не за что. — Он надел очки, которые лежали на столе. — У тебя заколка съехала.

Я дёрнула рукой к голове. Заколка, мать её, опять. Поправила.

— Она всегда съезжает.

— Знаю.

Пауза. Короткая. Но странная. «Знаю.» Откуда он знает? Я работаю здесь три дня. Три дня он мог наблюдать за моей заколкой. Но «знаю» прозвучало так, будто он знает это давно. Будто он видел эту заколку сто раз.

— Максим Дмитриевич?

— Да?

— Мы с вами раньше не встречались?

Он снял очки. Протёр линзу. Левую. Правую. Левую. Надел.

— Нет, Настя. Не встречались.

— Просто у вас... голос. Интонация. Как будто я её слышала. Давно.

— У меня обычный голос.

— Нет. Не обычный. Тихий. Как... — я замолчала, потому что чуть не ляпнула «как у одного человека, которого я знала семь лет назад», а это было бы странно, глупо и не к месту.

— Как? — он ждал.

— Неважно. Забудьте. До свидания, Максим Дмитриевич.

— До завтра, Настя.

Я вышла из офиса, спустилась на парковку, села в «Хёндай» и завела мотор.

Заколка снова съехала. Я поправила и посмотрела в зеркало заднего вида. Рыжая, конопатая, тени под глазами, тридцать два года, одна дочь, разварившиеся сосиски, съёмная квартира на Парнасе.

И директор склада, который ходит бесшумно, говорит тихо, и от которого что-то знакомое, что-то из прошлой жизни, что-то с набережной и белых ночей, что-то, что я никак не могу ухватить, потому что оно скользит, как рыба в воде, и не даётся.

Ерунда. Усталость. Три дня нового места, вот и мерещится.

Я выехала с парковки и повернула в сторону Полининого сада.

В автобусе на соседнем сиденье женщина читала книгу. Нет, вру, я ехала на машине. Но мысль была про книги. Полина читает запоем, и я не знаю, откуда это, потому что я книги не люблю, мама книги не любит, и единственный человек, который при мне читал так, что забывал обо всём вокруг, был Макс Соловьёв. Семь лет назад, на Лиговке, в его квартире, на полу сидел и читал, пока я говорила, готовила, убирала. Сидел и читал. Молча. Как Полина.

* * *

У сада стояла воспитательница Марина Андреевна, а рядом с ней Полина, в куртке, в шапке, с рюкзаком и с книгой.

— Анастасия Игоревна! — Марина Андреевна замахала рукой.

Я подошла.

— Полина сегодня опять весь тихий час читала. Под одеялом. С фонариком. Я заметила только в три часа, потому что она вообще не шевелилась, я думала, она спит, а она читала!

— Полин!

— Я читала тихо, — Полина поправила очки. — Никому не мешала.

— Тихий час — для сна!

— Я не хочу спать. Я хочу читать.

— Полина! — я присела перед ней. — Ты должна спать днём.

— Зачем? Я не устаю.

Марина Андреевна покачала головой.

— Удивительный ребёнок, Анастасия Игоревна. Тихая, вежливая, читает больше всех. Но совершенно не слушается, когда дело касается книг.

Я взяла Полину за руку и пошла к машине. Дождь. Парнас. Ноябрь.

— Полин, что ты сегодня читала?

— «Шляпу волшебника».

— И как?

— Хатифнатты странные. Они всё время куда-то идут и не знают, куда. Как взрослые.

Я открыла машину, усадила Полину, пристегнула и села за руль. В зеркале заднего вида дочь уже открыла книгу.

— Полин.

— Что?

— Ты похожа на одного человека.

— На кого?

— На... — я замолчала. — На папу.

Полина подняла голову. Медленно.

— У меня нет папы.

— Есть, Полин. У всех есть. Просто он... уехал. Давно. Когда тебя ещё не было.

— Он знал, что я буду?

— Нет. Не знал.

— А если бы знал?

Я смотрела на дорогу, и «дворники» скрипели, и фонари размывались в дожде.

— Не знаю, Полин. Не знаю.

— Мам.

— Что?

— Я не обижаюсь. На него. Он же не виноват, что не знал.

Шесть лет. Шесть. И она говорит такое. Спокойно, тихо, без обиды. Как взрослый человек, который давно всё обдумал и принял решение.

В кого она такая?

В него. В тихого парня, который слушал и молчал, и молчание его было теплее любых слов.

Я припарковала машину у дома и выключила мотор.

— Полин, пойдём. Я сварю сосиски.

— Они опять разварятся.

— Возможно.

— Точно разварятся.

— Полин!

— Я просто говорю правду.

Мы поднялись на третий этаж, и я открыла дверь, и Полина сняла ботинки, поставила их ровно, аккуратно, параллельно друг другу, и ушла в комнату с книгой.

Я стояла в коридоре и думала.

Директор. Максимов Максим Дмитриевич. Тихий. В очках. Серые глаза. Ходит бесшумно. Говорит мало. Слушает так, что ты начинаешь говорить тише. Протирает очки, когда думает. Пьёт зелёный чай из белой чашки.

Знакомый голос. Знакомые паузы.

Ерунда. Совпадение. Мало ли в Питере тихих мужиков в очках.

Но заколка. Он выдал «знаю», когда я упомянула, что она всегда съезжает. Три дня работы, а он выдаёт «знаю». Не «заметил». Не «вижу». «Знаю.»

Телефон зазвонил. Номер незнакомый.

— Анастасия Игоревна? — голос мужской, гладкий, вежливый.

— Да. Кто это?

— Меня зовут Денис. Денис Кравцов. Я партнёр вашего директора. Хотел уточнить: вы ведь теперь отвечаете за логистику на «МаксСкладе»?

Я стояла в коридоре, и Полина читала в комнате, и дождь стучал по окну.

— Да. Отвечаю. А в чём вопрос?

— Вопрос простой, Анастасия Игоревна. Ангар три. Секция Д. Это наш товар. Наша аренда. Наша зона. Ваша работа касается ангаров один и два. Мы ведь понимаем друг друга?

Тишина. Полина перевернула страницу.

— Понимаем, — я положила трубку.

Не понимаем, мужик. Ни хрена мы не понимаем. Потому что «партнёр директора» не звонит новому логисту вечером на личный номер, чтобы вежливо попросить не лезть. Так звонят, когда прячут. Когда боятся.

Откуда у него мой номер?

* * *