ГЛАВА 3. СЦЕПЛЕНИЕ

* * *

Субботнее утро, восемь ноль-пять, и Закирова уже в ангаре. Я видел из окна вагончика, как она прошла через стоянку с папкой под мышкой, толстой, распухшей, и скрылась в воротах. Хвост, спецовка, ключ на шее. Маленькая и непробиваемая.

Я открыл ящик стола и достал её анкету. Второй раз за сутки. Ночью, дома, перечитывал на кухне, пока чайник кипел. Сейчас — снова.

Закирова Алина Маратовна. 32 года. Казань. КНИТУ-КАИ, специализация «безопасность транспортных средств». Не замужем. Дети: Ясмин, 6 лет.

Шесть лет. Свадьба семь лет назад. Одна ночь. «Просто Алина.» Записка на тумбочке: «Алина, спасибо. Ринат.»

Я положил анкету на стол и потёр лицо. Щетина колола ладони, ровно три дня, как всегда. Три дня щетины, и под ней лицо, которое она не узнала. Правильно не узнала. Семь лет назад я был другой: фамилия Сафин, длинные волосы собраны в хвост, гладко выбритый (на свадьбу — чисто), в костюме напрокат. Сейчас: Салихов, короткая стрижка, щетина-стиль, бомбер.

Другой человек. Снаружи.

Внутри тот же кабан, который оставил записку без номера и уехал в Самару за «Газелью».

Рация ожила.

— Ринат Ильдарович! Доброе утро!

— Тима, суббота. Ты что на работе?

— А вы что на работе?!

— Я директор.

— А я диспетчер! Если вы на работе, я тоже на работе! Иначе кто будет маршруты координировать?!

— Тима, сегодня нет маршрутов. Суббота. Парк стоит.

— Ну... а вдруг?!

— Тима. Иди домой.

— Не пойду! Закирова на территории! Если она опять что-нибудь найдёт и вас не будет, кому она скажет?! МНЕ! А я не хочу! Она страшная, Ринат Ильдарович!

— Она не страшная. Она инженер.

— Это одно и то же!!

Я выключил рацию и налил чай. С молоком, с маслом, в мамину пиалу. Горячий. Привычный.

Ясмин. Шесть лет. Татарское имя. Мать — Алина Закирова, не замужем. Отец — графа пустая.

Если Закирова, та Алина, и Ясмин шесть, и семь лет назад свадьба, и одна ночь...

Я отставил пиалу и набрал мать.

— Инем, привет.

— Ринат! Суббота! Восемь утра! Ты где?!

— На работе, инем.

— В СУББОТУ?! Ты что, совсем?! Приезжай! Эчпочмак!

— Инем, подожди. Помнишь, я рассказывал? Свадьба. Семь лет назад. Алина.

Пауза. Рузиля-апа замолчала, а это бывало редко. Секунд пять тишины, пока она переключалась с режима «накорми сына» на режим «внимательно слушай».

— Которая ушла утром? Которой ты записку оставил?

— Не она ушла. Я уехал. Записку оставил.

— Ринат. Ты кабан. Записку! Без номера!

— Инем, у меня не было...

— КАБАН! Без номера! Без фамилии! «Спасибо, Ринат!» Как официант после чаевых! И? Она где?

Я сделал глоток чая, чтобы выиграть секунду.

— На моём АТП. Работает. Инженер по безопасности.

— ЧТО?!

— И у неё дочка. Ясмин. Шесть лет.

Молчание в трубке.

Не пять секунд. Десять. Пятнадцать. Я считал, потому что тишина Рузили-апа — вещь настолько редкая, что её стоило измерять.

— Ринат.

Голос другой. Не крик, не ор, не «кабан». Тихий. С дрожью.

— Ясмин. Татарское имя.

— Да, инем.

— Шесть лет. Семь лет назад свадьба.

— Да.

— Ринат. Это... это моя внучка?

— Инем, я не знаю точно. Но...

— ПРИВЕЗИ. СЕЙЧАС.

— Инем, я не могу...

— РИНАТ ИЛЬДАРОВИЧ САЛИХОВ! Я шестьдесят три года жила на этом свете! Шестьдесят три! И всё это время ждала ВНУЧКУ! Гульназ, соседка, ТРЁХ внуков уже нянчит! А я?! НОЛЬ! И ты мне говоришь, что у тебя, может быть, ЕСТЬ дочь, и «я не могу привезти»?! ПРИВЕЗИ! НА ЧЭЧЭК! СЕЙЧАС!

— Инем, я даже не уверен, что она моя.

— А чья?!

— Ну...

— ЧЬЯ, РИНАТ?! Ты был с ней ОДИН! Одну ночь! Если девочке шесть, а прошло семь, то ЧЬЕЙ она может быть?! Математику я знаю! ПРИВЕЗИ!

— Инем, Алина не знает, что я тот Ринат.

Пауза.

— Как не знает?

— Я поменял фамилию. Изменился. Она не узнала.

— А ты?

— Я узнал. По наклону головы. Она наклоняет вправо, когда слушает. И ключ на шее, тот же. С той свадьбы.

— Ринат. Ты ей скажешь.

— Инем, если я скажу, она узнает, что я тот Ринат, который оставил записку и уехал. Без номера. Без «позвоню». Без «встретимся». Три слова и до свидания. Она меня возненавидит.

— Ринат. Она УЖЕ тебя ненавидит. Семь лет ненавидит. Того Рината, который уехал. Разница в том, что сейчас она ненавидит призрак, а если ты скажешь, будет ненавидеть тебя живого. А живого можно простить. Призрак простить нельзя.

Я молчал. Мать моя, Рузиля-апа, шестьдесят три года, Авиастроительный район, пенсия и эчпочмак, говорила вещи, которые я бы не додумал за десять лет.

— Инем.

— Что?

— Потом. Скажу, но потом. Сначала мне нужно... разобраться.

— С чем?

— С двенадцатью автобусами, которые она остановила. С её актом на сорок семь страниц. С тем, что она права, а я десять лет экономил на тормозах.

— Ты экономил на тормозах?!

— Инем...

— РИНАТ! Я тридцать лет ездила на автобусах! Каждый день! На работу, с работы, в магазин, в поликлинику! И ты мне говоришь, что ТОРМОЗА...

— Инем! Потом! Я перезвоню вечером!

— В ВОСЕМЬ!

— В восемь, инем.

— И привези мне фотографию! Ясмин! Фотографию!!

Я положил трубку и стукнул себя по лбу кулаком. Легонько, но чувствительно.

Фотографию. Мать хочет фотографию. Внучки, которую она никогда не видела, которая живёт в двух кварталах от неё (Авиастроительный район, обе; я прикинул по адресам, десять минут пешком) и которая не знает, что у неё есть бабушка.

Я вышел из вагончика и пошёл в ангар.

Закирова стояла у верстака с разложенной папкой и объясняла водителю Фариду, что именно не так с его автобусом. Фарид, мужик сорока пяти лет, стоял перед ней, скрестив руки на груди, и морщился.

— Фарид Анварович, тормозные диски на вашем двадцать шестом нужно менять. Не подтачивать, не протачивать, МЕНЯТЬ.

— Закирова, я двадцать лет за рулём...

— Я знаю. И двадцать лет вы ездите на дисках, которые стёрлись до толщины фольги.

— Ничего они не фольга! Нормальные диски!

— Фарид Анварович. Минимальная толщина тормозного диска для ПАЗ-3205 — двадцать один миллиметр. У вас девятнадцать. Это ниже допуска. Если вы затормозите на спуске с полной загрузкой, диск может лопнуть. С сорока пассажирами.

— Не лопнет!

— Фарид Анварович. Покажите мне лично ваш диплом инженера-механика, и я с удовольствием обсужу с вами допуски. А пока — двадцать шестой стоит. Диски менять.

Фарид развернулся ко мне.

— Ринат Ильдарович!! Ну скажите ей!! Двадцать шестой — мой автобус! Я на нём четыре маршрута!

Я подошёл и остановился рядом с Закировой. Она не повернулась, продолжала собирать папку.

— Фарид. Закирова инженер. Если она говорит менять, значит менять.

— Но Ринат Ильдарович!

— Фарид. Менять.

Фарид уставился на меня, потом на Закирову, потом опять на меня. Развернулся и ушёл, бормоча «баба под автобусом, директор бабу слушает, мир перевернулся, алла бирса».

Закирова закрыла папку и повернулась ко мне.

— Рахмат.

— За что?

— За «менять». Не за «подождём» и не за «на ходу починим».

Я пожал плечами.

— Ты акт положила. С датой, с подписью. Мне теперь дешевле чинить, чем не чинить. Экономика.

— Вам нужен был акт, чтобы понять, что тормоза нужно менять?

— Мне нужен был акт, чтобы перестать делать вид, что не нужно.

Она смотрела на меня секунду, две, три. Чёрные глаза, серьёзные, без улыбки, без тепла. Но и без злости. Что-то среднее, чего я не мог прочитать.

— Закирова. Сорок семь страниц?

— Сорок семь. План ремонта. Все двенадцать автобусов. Перечень запчастей, сроки, стоимость. Хотите посмотреть?

— Хочу. В вагончике. Иди, я чайник поставлю.

— Без молока.

— Знаю.

Мы пошли через стоянку к вагончику, и я впервые шёл рядом с ней, а не наблюдал из окна. Маленькая, быстрая, с тугим хвостом и руками в карманах спецовки. Шаг короткий, но частый, и я подстраивался, укорачивая свой.

В вагончике она села напротив, положила папку на стол, и я увидел, что она не сорок семь страниц, а шестьдесят три. За ночь дописала.

— Было сорок семь.

— Ночью добавила. Фотографии дефектов, крупным планом, с линейкой для масштаба. И расчёт стоимости по трём поставщикам: Москва, Самара, Набережные Челны. Челны дешевле на двадцать процентов, но доставка дольше на три дня.

Я листал. Каждая страница — автобус. Фотография дефекта (лысая шина крупным планом, рядом линейка: протектор 0,5 мм). Таблица: норма, факт, рекомендация. Стоимость запчастей. Три поставщика. Сроки.

Профессионально. Точно. Я за десять лет не видел ничего подобного. Мои прежние инженеры по безопасности приходили, ставили галочки в журнале и уходили. Закирова легла под тридцать автобусов и написала шестьдесят три страницы.

— Закирова. Ты это одна сделала?

— А кто мне поможет? Тимерхан Рашидович? Он от тормозного шланга в обморок упадёт.

Я усмехнулся. Она не усмехнулась. Серьёзная. Всегда серьёзная.

— Итого?

— Итого на все двенадцать: колодки, диски, суппорта, шланги, рулевые тяги, шины. Два миллиона четыреста тысяч, если из Челнов. Два девятьсот, если из Москвы.

— Два четыреста.

— Два четыреста. Минимум.

Я поставил чай перед ней. Чёрный, без молока. Она взяла кружку обеими руками, по привычке, и пальцы обхватили керамику крепко, до побелевших суставов.

Два четыреста. У меня на счету миллион двести. Остальное — кредит. Или не чинить.

— Закирова. Начнём с самых критичных. Четырнадцатый, двадцать третий, двенадцатый. Запчасти из Челнов. Сколько дней?

— Семь. С доставкой.

— Заказывай.

Она достала телефон, открыла контакты и набрала номер. При мне. Сразу.

— Здравствуйте, мне нужны тормозные колодки на ПАЗ-3205, комплект четыре оси, и диски тормозные, передние и задние, шесть штук. Да. И суппорта, левый и правый, передние. Набережные Челны, доставка в Казань. Да, запишите, ООО «АТП-Салихов». Счёт на электронную почту. Рахмат.

Три минуты. Она заказала запчасти за три минуты, пока я ещё допивал чай.

— Счёт придёт сегодня. Оплатите, и через семь дней начнём.

— Закирова.

— Да?

— Ты всегда так? Без паузы?

— Ринат Ильдарович, паузы стоят денег. И жизней. Я предпочитаю без пауз.

Тима ворвался в вагончик с телефоном в руке и лицом, на котором было написано всё сразу: паника, возмущение и обида.

— Ринат Ильдарович!! Пассажиры!! Маршрут двенадцатый!! Стоят на остановке тридцать минут!! Звонят на горячую!! Жалуются!! Интервал!! Раньше пятнадцать минут, теперь тридцать!! Они ЗЛЯТСЯ!!

— Тима, мы обсуждали. Двенадцать автобусов на ремонте, маршруты перекроены, интервалы увеличены. Пассажиры подождут.

— Они не хотят ждать!! Они говорят, что раньше автобус ходил каждые пятнадцать минут, а теперь...

— А теперь каждые тридцать. На исправном автобусе. Тима, ты хочешь, чтобы они ехали каждые пятнадцать минут на автобусе без тормозов, или каждые тридцать минут на автобусе с тормозами?

— Я хочу, чтобы они не звонили МНЕ!!

— Тима. Переведи звонки на меня. Я поговорю.

— Правда?!

— Правда. Иди.

Тима вылетел из вагончика, и через минуту зазвонил мой телефон. Пассажир. Мужик с маршрута двенадцатого.

— Вы директор?! Мы стоим полчаса!! Где автобус?!

— Автобус на ремонте. Следующий через двадцать минут. Извините за неудобства, мы чиним технику.

— ЧИНИТЕ?! А раньше чо не чинили?!

Я покосился на Закирову. Она пила чай и смотрела на меня поверх кружки.

— Раньше не чинили. Теперь чиним. Извините. Двадцать минут.

Я сбросил. Телефон зазвонил снова. Другой пассажир, маршрут семь.

— Мы ждём сорок минут!! СОРОК!! Куда ваши автобусы делись?!

— Ремонт. Извините. Скоро.

— Какой ремонт?! Каждый день ездили, а тут ремонт!! Это что, нарочно?!

— Это необходимость. Извините.

Сбросил. Зазвонил снова. Ещё один. И ещё.

Закирова допила чай и встала.

— Я в ангар. Проверю те, которые ещё на маршрутах. Шесть из оставшихся восемнадцати тоже подозрительные, нужно перепроверить подвеску.

— Закирова.

— Да?

— Ты понимаешь, что из-за тебя мне звонят каждые три минуты?

— Из-за меня вам звонят пассажиры с жалобами. Без меня вам бы звонили из следственного комитета с повесткой. Выбирайте.

Она вышла. Я смотрел ей вслед через окно, и телефон звонил, и я брал трубку, и извинялся, и объяснял, и снова брал, и снова извинялся.

К обеду я принял сорок два звонка. К вечеру — семьдесят шесть.

Закирова проверила шесть подозрительных автобусов. Из шести — четыре добавила в список: итого шестнадцать неисправных из тридцати. Не двенадцать, как первый акт. Шестнадцать.

Она принесла дополнение к акту: четыре страницы, фотографии, замеры. Положила на стол, поверх первой папки.

— Ринат Ильдарович. Шестнадцать. Не двенадцать. Я в первый раз не всё нашла. Четыре автобуса с дефектами подвески: стойки, сайлентблоки, шаровые. Не тормоза, но на скорости опасно.

— Шестнадцать.

— Шестнадцать. И план ремонта обновлён. Шестьдесят три плюс четыре, итого шестьдесят семь страниц. Стоимость: два восемьсот из Челнов. С учётом новых четырёх.

Я молчал. Она стояла перед столом, руки в карманах, ключ на шее, хвост, масло на рукаве. Маленькая баба, которая за неделю разломала мой бизнес, мой покой и мою систему «все так ездят».

— Закирова. Чай будешь?

— Без молока.

— Знаю.

Я поставил чайник. Она села. И мы пили чай молча, в вагончике, за столом, на котором лежали шестьдесят семь страниц моего приговора.

Мой чай — с молоком и маслом. Её — чёрный, пустой.

Два чая. Два мира. Один стол.

Вечером, когда Закирова ушла, я остался в ангаре. Один. Тридцать автобусов, шестнадцать с красными лентами на зеркалах. Тихо. Только генератор гудит в углу и капает что-то с потолка в ведро.

Четырнадцатый стоял в дальнем углу. ПАЗ, 2017 года. Тот самый, с тормозами «до пола», который я снял с рейса на прошлой неделе. Колодки новые из Москвы пришли вчера, Азат поставил за день. Диски тоже пришли, лежали в коробках рядом. Суппорта — нет. Заказаны из Челнов, через семь дней. Без суппортов четырнадцатый не поедет.

Я присел на подножку четырнадцатого и смотрел на стоянку через открытые ворота ангара. Казань. Вечер. Фонари зажглись, и мокрый бетон стоянки поблёскивал оранжевым.

Телефон зазвонил. Мать.

— Инем, привет. Да, восемь. Точно.

— Ринат. Фотографию?

— Инем, я не могу сфотографировать чужого ребёнка.

— Это не чужой ребёнок!! Это МОЯ ВНУЧКА!!

— Инем, мы даже не уверены...

— Я УВЕРЕНА! Сам же говорил: шесть лет! Татарское имя! Свадьба семь лет назад! Какие ещё тебе нужны доказательства?! Анализ ДНК?!

— Ну...

— РИНАТ! Я — бабушка. Бабушка не ошибается. ПРИВЕЗИ ФОТОГРАФИЮ. Или привези ЕЁ. Или привези обеих. Но ПРИВЕЗИ.

— Инем, потом. Обещаю. Скоро.

— Кабан.

— Люблю тебя, инем.

— Кабан. Но тоже люблю. Спокойной ночи.

Я убрал телефон и поднял голову.

Шаги. На стоянке. Лёгкие, быстрые. И луч фонарика у ворот ангара.

Закирова.

— Закирова? Я думал, ты ушла.

— Уходила. Вернулась. Забыла блокнот в яме под девятнадцатым.

Она прошла мимо меня к яме, спустилась, нашарила блокнот и вылезла. Я сидел на подножке четырнадцатого и смотрел, как она отряхивает колени.

— Закирова. Сядь.

Закирова подняла голову и посмотрела на меня. Фонарик бил мне в лицо, и я прищурился.

— Зачем?

— Посиди. Минуту. Здесь тихо.

Алина помедлила, потом подошла и села рядом, на подножку четырнадцатого. Между нами полметра. Капель стучала с потолка в ведро, и больше ни звука.

— Закирова. Зачем ключ на шее?

— Вы уже спрашивали. Отцовский.

— Расскажи.

Закирова повернула ключ в пальцах. Металл тускло блеснул.

— Отец чинил машины. Всю жизнь. Гараж на Гвардейской, знаете? Кооператив «Автомобилист», третий ряд, бокс двенадцатый. Чинил всё: «Жигули», «Волги», «Москвичи», потом иномарки. Руки золотые. Мог по звуку определить, какой цилиндр троит.

— А ключ?

— От бокса. Он всегда носил на шее, под рубашкой. Говорил: «Ключ от гаража потерять — как руку потерять. Гараж — это мои руки, моё дело, моя жизнь.» Умер, когда мне было восемнадцать. Инфаркт. В гараже. За верстаком. Чинил «Ниву» соседу. Не доделал.

Она замолчала. Ключ на цепочке покачивался.

— Гараж продали через год. Мне деньги были нужны на институт. А ключ оставила. Он ничего не открывает. Бокс двенадцатый давно снесли, там теперь парковка торгового центра. Но ключ — его. И пока он на мне, отец со мной.

Я сидел и слушал, и капель стучала в ведро, и где-то за стоянкой проехала машина, и фары мелькнули по стенам ангара.

— Мой отец водитель. «Камаз». Двадцать лет. Умер за рулём. На трассе. Инсульт. Машина ушла в кювет. Его убил не кювет, инсульт. На ходу.

Она повернулась ко мне. В полумраке ангара я видел только контур: скулы, хвост, блеск ключа.

— Поэтому вы за рулём? Каждую неделю?

— Поэтому за рулём. Он умер за рулём. Я живу за рулём. Такая у нас семейная традиция.

— Это не традиция. Это привязанность.

— Может быть. А ключ на шее — это не привязанность?

— Это память.

— А руль — не память?

Она промолчала, но я видел, что уголок её рта дёрнулся. Не улыбка. Тень улыбки. Первая за неделю.

Рация в вагончике зашипела, и Тима, который оказался всё ещё на работе, заорал через окно:

— РИНАТ ИЛЬДАРОВИЧ!! АВТОБУС ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ!! НЕ ЗАВОДИТСЯ!! АККУМУЛЯТОР!! ОПЯТЬ!!

Закирова встала с подножки.

— Запасной аккумулятор в ангаре. Полка справа, нижний ряд, третий от стены. Я его днём видела.

— Откуда ты...

— Я за неделю осмотрела каждый угол вашего ангара, Ринат Ильдарович. Каждую полку. Каждую коробку. Я знаю, где у вас лежит каждый болт.

Она пошла к полке, нашла аккумулятор, взяла ключ на десять и пошла к двадцать второму. Я пошёл за ней. Вдвоём подняли капот, она скинула клеммы со старого, я поставил новый. Три минуты. Молча. Без слов. Руки знали, что делать.

Закрыли капот.

— Закирова.

— Да?

— Завтра воскресенье. Выходной.

— Я знаю.

— Приходи.

— Зачем?

— Четырнадцатый. Колодки пришли, диски тоже. Суппорта через неделю, но колодки и диски я хочу поставить сейчас. Вдвоём быстрее.

— Вы умеете ставить колодки?

— Закирова. Я с четырнадцати лет за рулём. Угонял, перегонял, чинил. Руки помнят.

— Угонял?

Я прикусил язык. Ёпт.

— Давно. В прошлой жизни.

— Угонщик ставший директором автопарка. Интересная карьера.

— Не хуже, чем дочь автомеханика, ставшая инженером.

Она сунула руки в карманы, и ключ на шее качнулся.

— Завтра в восемь?

— В восемь. И Закирова... привези дочь. Если не с кем оставить. Тут безопасно, ангар тёплый. Пусть порисует.

Она замерла на секунду. Потом кивнула и пошла к выходу.

Я смотрел, как она уходит по стоянке, маленькая фигура среди спящих автобусов, и думал: она наклоняет голову вправо. Когда слушает. Когда думает. Когда молчит.

И ключ на шее. Отцовский. Который ничего не открывает.

И дочь. Ясмин. Шесть лет. Которая рисует автобусы.

Телефон мигнул. Мать: «Фотографию!!!»

Завтра. Завтра она приведёт Ясмин.