ПРОЛОГ. МАРШРУТ

* * *

Рация ожила на четвёртой остановке, когда я притормозил у «Сокольников» и открыл двери.

— Ринат Ильдарович!! Автобус четырнадцатый!! Стоит!!

Тима. Кто ж ещё в шесть утра будет орать в рацию так, будто ему яйца дверью прищемили.

— Тима, тише. Я за рулём, если забыл.

— Не забыл! Но четырнадцатый, Ринат Ильдарович! Мотор! Заглох! На Танкистов! Пассажиры выходят!!

Бабушка с клетчатой сумкой поднялась по ступенькам, и я дал ей время устроиться, прежде чем тронуть. Она села на второе сиденье, поставила сумку на колени и кивнула мне в зеркало. Я кивнул в ответ.

Хороший водитель не тот, кто быстро ездит. Хороший водитель тот, у кого бабушка с чаем доезжает до конечной и чай не расплескался.

— Тима. Кто на четырнадцатом?

— Азат!

— Скажи Азату, пусть перезапустит. Ключ на старт, подождёт десять секунд, снова на старт. Если движок прогрелся, заведётся.

— Я ему говорил! Он говорит, тормоза тоже... ну... не очень...

Я переключил передачу и вырулил с остановки. Дождь мелкий, казанский, осенний. Дворники работали через раз, и я щурился на дорогу через мутное стекло.

— Тима. «Не очень» это как?

— Ну... мягкие...

— Мягкие?

— Ну... до пола...

Руки на руле. Пальцы сжались чуть крепче, чем нужно, но я продышался и ослабил хватку. Спокойно. Разберёмся.

— Тима. Тормоза до пола это не «мягкие». Это «их нет». Снимай с рейса. Сейчас.

— Снимаю! Снимаю! А Азату что говорить?!

— Что рейс закрыт. Пусть пассажиров высадит и гонит на базу. Медленно. Без тормозов быстро не надо, ёпт.

Рация замолчала. Я вёл ПАЗик по мокрой Декабристов, и Казань за окнами просыпалась: фонари ещё горели, но небо уже посерело, и в окнах пятиэтажек зажигался свет.

Четырнадцатый. Опять четырнадцатый.

Я прикинул в голове. Колодки на четырнадцатый обойдутся в сорок тысяч. Диски, если менять, ещё восемьдесят. Суппорта, не дай бог, сто двадцать. Итого двести сорок тысяч на один автобус. А у меня их тридцать. Если каждый чинить по полной программе, как в учебнике, я через полгода буду не маршрутки возить, а бутылки собирать.

Все так ездят. По всей России. Маршрутки, автобусы, «Газели». Половина парков в стране на соплях держится, и ничего, ездят. Десять лет вожу людей, и ни одной аварии.

Ни одной.

На «Горках» вошли трое: мужик в спецовке, женщина с пакетом и пацан лет семнадцати в наушниках. Мужик кивнул мне, женщина полезла в кошелёк за мелочью, пацан прошёл мимо, не глянув. Я закрыл двери и тронулся.

Руль лёг в ладони привычно, и я чуть повернул запястья на вираже, выводя ПАЗик на Копылова. Двадцать четыре года за рулём. С четырнадцати лет, когда первый раз угнал «Жигули» у соседа дяди Наиля и катался по пустырю, пока бензин не кончился. Дядя Наиль потом гонялся за мной с тапкой, а отец ржал на крыльце и курил.

Отец. Водитель. «Камаз». Двадцать лет. Умер за рулём на трассе. Инсульт. Машина ушла в кювет, но его убил не кювет. Его убило то, что в голове лопнуло. На ходу. На скорости.

Поэтому я за рулём. Каждую неделю. Не из кабинета на маршруты смотрю, а сам сажусь и еду. Чтобы чувствовать дорогу. Руками, задницей, позвоночником. Если дорога не чувствуется, значит, ты уже не водитель. Ты чиновник.

Рация снова зашипела.

— Ринат Ильдарович! Азат до базы доехал! Четырнадцатый в ангаре! Но пассажиры... пассажиры жалуются! Звонят на горячую линию! Говорят, автобус сломался посреди дороги!!

— Тима. Пусть звонят. Лучше жалоба, чем...

Я не договорил. Не захотел. Есть слова, которые не надо произносить вслух, даже если они правильные.

— Чем что, Ринат Ильдарович?

— Чем ничего. Работай.

Я довёл маршрут до конечной, развернулся и пошёл обратно. На «Декабристов» снова подобрал бабушку с клетчатой сумкой. Ту же самую. Или другую. Они все одинаковые, казанские бабушки: сумка клетчатая, пальто тёмное, взгляд строгий.

— Сынок, а на Баумана идёт?

— Идёт, апа. Садитесь.

— Рахмат, сынок.

Она села. Сумка на коленях. Я тронулся.

Восемь ноль-ноль. Звонок. Я ткнул в гарнитуру, не отрывая рук от руля.

— Инем, привет.

— Ринат! Ты опять за рулём?!

— Инем, я каждый вторник за рулём. Десять лет.

— Зачем?! Ты директор! У тебя восемьдесят водителей! Пусть ОНИ ездят!

— Они ездят. И я езжу.

— Ринат. Я тебя не для того рожала, чтобы ты маршрутку водил!

— Инем, ты меня рожала, чтобы я жил. Я живу. За рулём.

Пауза. Я знал, что будет дальше, и ждал, считая столбы за окном.

— Ринат. Ты женишься?

Вот оно.

— Инем, не начинай.

— Ринат Ильдарович Салихов! Тебе тридцать восемь лет! Тридцать восемь! Гульназ, соседка, младше тебя на три года, у неё уже ТРИ внука! А у меня что?! НИЧЕГО!

— Инем...

— Я жду внучку! ЖЕНУ ДАВНО ПОРА! Хватит с этими маршрутками! Найди бабу, женись, роди мне внучку!

— Инем, я за рулём. С пассажирами. Они всё слышат.

Бабушка с клетчатой сумкой покосилась на меня в зеркало и хмыкнула. Я показал ей виноватую улыбку, и она отвернулась к окну, но я видел, что уголок её рта дёрнулся.

— Потом, инем. Приеду, позвоню.

— ПОТОМ! Всегда потом! Ринат, послушай мать...

— Люблю тебя, инем. Пока.

Я сбросил. Рузиля-апа перезвонит через час. И через два. И вечером в восемь, как всегда. Каждый вечер в восемь. По-татарски. «Ринат, поел? Женился? Нет?! КАБАН!»

Я припарковал ПАЗик на базе в половине десятого, снял спецовку, натянул бомбер и протёр кроссовки влажной салфеткой. Белые. Чистые. Даже после рейса. Грязные кроссовки — это позор, причём не для кроссовок, а для мужика, который их носит.

В вагончике, который я по привычке называл «офис», горел свет и пахло заваркой. Тима сидел за тремя мониторами, жевал печенье и нервно дёргал ногой.

— Ринат Ильдарович!

— Что опять?

— Нет, ничего! Всё нормально! Все на маршрутах! Четырнадцатый в ангаре! Азат пишет объяснительную! Всё хорошо!

— Тима, если всё хорошо, почему ты трясёшься?

— Я не трясусь! Это... это нога. Привычка. С детства!

Я налил себе чай в пиалу. Мамину, расписную, керамическую, с синими цветами по краю. Добавил молока. Добавил масла. Сел за стол.

Тима перестал дёргать ногой и повернулся ко мне. На лице у него было выражение человека, который должен сообщить плохую новость, но никак не может решить, с какого конца начать.

— Ну?

— Ринат Ильдарович... тут... Гуля звонила. Из кадров.

— И?

— Инженер по БДД. Пришла. Ну... по безопасности дорожного движения.

— Знаю, что такое БДД, Тима. Я объявление давал.

— Ну вот. Пришла. Закирова. Алина Маратовна.

Я отпил чай. С молоком, с маслом. Горячий.

— И?

— Баба, Ринат Ильдарович. Инженер по безопасности. Баба.

Я поставил пиалу на стол и посмотрел на Тиму. Он смотрел на меня из-за толстых очков, и усы его тонкие, висячие, подрагивали.

Инженер по безопасности. На моём АТП, где тридцать автобусов, половина из которых ездит на честном слове. Где четырнадцатый стоит в ангаре с тормозами «до пола». Где колодки менялись, когда я уже не помню. Где ТО по регламенту каждые пятнадцать тысяч километров, а по факту когда развалится.

Инженер по безопасности. Баба.

На моё АТП.

Я допил чай, поставил пиалу и улыбнулся. Левый угол рта вверх. Привычка с юности. Улыбка, от которой бабы теряются, чиновники расслабляются, а водители напрягаются.

— Скажи Гуле, пусть ведёт.

Тима потянулся к телефону и опрокинул печенье со стола.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»