ГЛАВА 2. РУЛЕВАЯ

* * *

— Мам, а у тебя на работе автобусы?

Ясмин сидела за кухонным столом, зажав фломастер в кулаке, и рисовала. Жёлтый прямоугольник на четырёх кружках, два окна, дверь и номер «7» на боку. Крупно, криво и старательно.

— Автобусы, Ясмин.

— Большие?

— Большие.

— А можно покататься?

Я поставила чайник на плиту и повернулась к ней. Шесть лет, тёмные волосы, резкие скулы на круглом ещё детском лице. Ключ на шее, мой запасной, на тонкой цепочке. Я дала ей в прошлом году, и она с тех пор не снимала.

— Нельзя. Они сломанные.

— ВСЕ?!

— Половина.

— А кто сломал?

— Никто. Их просто не чинили.

— А почему?

— Потому что дорого.

Ясмин подняла голову от рисунка и наклонила вправо. Привычка. С рождения. Наклоняет голову, когда думает, когда слушает, когда не понимает. Я так же делаю. И кто-то ещё так делал, давно, но я об этом стараюсь не вспоминать.

— А люди?

— Что люди?

— Люди дорогие?

Чайник зашипел. Я стояла у плиты и смотрела на дочь, которая задала вопрос лучше, чем любой следователь.

— Да, Ясмин. Люди дорогие. Дороже автобусов.

— Тогда почини!

— Я стараюсь.

Она кивнула, видимо решив, что вопрос закрыт, и вернулась к рисунку. Пририсовала водителя за рулём: кружок-голова, палочки-руки. Улыбка на кружке. Широкая, во всё лицо.

Я налила чай. Чёрный, без молока, без сахара. Как отец пил. Как я пью. Ключ на шее чуть качнулся, когда я потянулась за кружкой, и я перехватила его пальцами, привычным движением. От отцовского гаража. Гараж продали, когда мне было девятнадцать, через год после его смерти. Ключ остался.

Отец говорил: «Алина, машина не железо. Машина это ответственность. Внутри люди.»

Четырнадцать лет с тех пор, а я до сих пор слышу его голос, когда лезу под автобус с фонариком.

Ясмин дорисовала пассажиров: три кружка в окнах, у всех улыбки. Автобус номер семь, полный счастливых кружков, едет по жёлтой дороге в правый край листа.

— Мам, а тебе нравится?

— Красиво, Ясмин. Только колёса у ПАЗа четыре, а не два.

— Мам! Это не ПАЗ! Это АВТОБУС!

— ПАЗ и есть автобус.

— Нет! ПАЗ это название! А это АВТОБУС! Просто автобус!

Я забрала у неё рисунок, поцеловала в макушку и повесила на холодильник магнитом. Жёлтый автобус. Счастливые кружки. Номер семь.

На АТП у Салихова номер семь ездил с тормозной жидкостью ниже минимума и люфтом рулевого в восемнадцать градусов. Со счастливыми кружками внутри.

Утром я отвела Ясмин в сад через дорогу, поцеловала, затянула хвост потуже и поехала на АТП.

Вторая неделя.

Салихов остановил пять автобусов. Не двенадцать. Пять. «Закирова, я не миллионер. Пять — максимум. Остальные чиним на ходу.» Я записала. В акт. С датой. С подписью. Каждый автобус, который вышел на маршрут с дефектами, каждый день, каждый рейс. Если что-то случится, эти записи лягут на стол следователю, и вопрос «кто виноват» решится на первой странице.

Семь автобусов из двенадцати критических до сих пор ездили. С пассажирами. С лысыми шинами, с люфтом, с колодками на грани. Я каждое утро проверяла те, которые выходили на линию, и каждое утро записывала. И каждое утро Салихов из своего вагончика наблюдал, как я лезу под очередной автобус, и не говорил ни слова.

А я не говорила ему. Я записывала.

В диспетчерской Тима встретил меня чаем. С молоком.

— Алина Маратовна! Доброе утро! Вот, пожалуйста, с молоком, как Ринат Ильдарович пьёт!

Я взяла кружку, понюхала и поставила обратно.

— Тимерхан Рашидович, спасибо, но без молока.

— Без молока?!

Он уставился на меня так, будто я отказалась от кислорода.

— Чай без молока, это же вода с вкусом!

— Это чай. По ГОСТу.

— По какому ГОСТу?! По ГОСТу чай с молоком!

— Покажите ГОСТ.

Тима открыл рот, закрыл, поправил очки и повернулся к мониторам. Усы его обиженно дрогнули.

Тима отвернулся к экрану.

— Нет такого ГОСТа. Но должен быть!

Я налила себе чёрный из его же чайника, без молока, без сахара, и пошла в ангар. За спиной Тима бормотал что-то про чай, про молоко и про баб, которые ничего не понимают в жизни.

Ангар встретил привычным запахом: масло, бензин, мокрый бетон и холодный металл. Тридцать автобусов, из которых пять стояли с красными лентами на зеркалах (моими лентами, из моего кармана), а остальные либо были на маршрутах, либо ждали рейса.

Девятнадцатый ждал рейса. ПАЗ, 2019 года, маршрут на Дербышки. Я проверяла его три дня назад, нашла течь тормозного шланга и записала в акт. Салихов шланг не заменил.

Я спустилась в яму.

Смотровая яма в ангаре — узкая, бетонная, с лужей масла на дне и лампочкой на проводе, которая горела через раз. Я легла на спину, включила фонарик и нашла шланг. Правый передний. Трещина на сгибе, мелкая, но жидкость сочилась, и на бетоне под шлангом масляное пятно размером с ладонь.

Три дня назад ладонь была моя. Сегодня пятно расползлось до размера тарелки.

Я записала: «Автобус №19. Тормозной шланг, правый передний. Трещина. Течь усилилась. Эксплуатация ЗАПРЕЩЕНА до замены.»

Фонарик высвечивал днище: ржавые трубки, старые хомуты, подтёки масла вдоль картера. Я водила лучом по подвеске и считала дефекты, когда сверху раздался голос:

— Закирова. Ужинала?

Я дёрнулась. Фонарик выскользнул из пальцев, стукнулся о днище автобуса и погас.

Темнота. Яма. И его голос сверху, спокойный, с лёгким акцентом.

Я нашарила фонарик, включила и направила вверх. Он стоял на краю ямы, чуть присев на корточки, и смотрел на меня сверху вниз. Куртка-бомбер, джинсы, белые кроссовки. И эта его улыбка, левый угол рта чуть вверх, будто он знает что-то, чего не знаю я.

— Ринат Ильдарович. Вы можете хотя бы ТОПАТЬ, когда подходите?

— Зачем?

— Чтобы я не умерла под автобусом от испуга.

— Ты под автобусом не умрёшь. Ты инженер. Под автобусом твой дом.

Я села в яме и стряхнула масло с рукава. Он по-прежнему сидел на корточках над ямой, и расстояние между нами было полтора метра вниз, плюс его тринадцать сантиметров роста надо мной. Итого он был где-то в космосе, а я на дне колодца.

— Шланг дырявый. Девятнадцатый не поедет.

— Шланг пятьсот рублей.

— Знаю. Замените.

— Телефон мигнул снова. Салихов: «47 стр — ты точно ненормальная. До завтра, Закирова.»

— Сегодня.

Он наклонил голову. Чуть влево. Рассматривал меня, как рассматривают мелкую деталь, которая вроде незначительная, но без которой мотор не работает.

— Закирова, ты каждый раз говоришь «сегодня». А я каждый раз говорю «завтра». И каждый раз делаю сегодня. Тебе не кажется, что мы играем в одну и ту же игру?

— Это не игра. Это безопасность.

— Это торг. Ты говоришь «сегодня», я говорю «завтра», мы оба знаем, что будет сегодня. Но ты всё равно говоришь «сегодня», потому что тебе нужно это слово. И я говорю «завтра», потому что мне нужно это слово. Ритуал.

Я встала. Яма неглубокая, и стоя в ней я доставала ему до груди.

— Ринат Ильдарович, для вас это ритуал. Для меня это сорок пассажиров в автобусе с дырявым шлангом, у которого через двадцать километров откажут передние тормоза. Сегодня.

— Сегодня. Ладно. Пять минут.

Он встал с корточек, ушёл куда-то в глубину ангара и вернулся с тормозным шлангом, новым, в заводской упаковке, и ключом на семнадцать. Присел на корточки над ямой и протянул мне.

— На. Ставь.

Я взяла шланг и ключ. Он не двигался, сидел на краю ямы и смотрел, как я откручиваю старый шланг и ставлю новый. Пять минут работы. Отец научил менять шланги, когда мне было тринадцать. «Алина, на шланге экономить нельзя. Шланг лопнет, жидкость уйдёт, тормоза пропадут. Пятьсот рублей или чья-то жизнь. Считай.»

Я затянула хомут и проверила соединение. Сухо. Без течи.

— Готово.

— Быстро.

— У меня опыт. Четырнадцать лет.

— С тринадцати?

Я подняла голову. Он всё ещё сидел на краю, и свет лампочки падал ему на лицо сбоку, высвечивая скулы и щетину. Скулы резкие, татарские. Щетина аккуратная, ровно трёхдневная.

— С тринадцати.

— Кто научил?

— Отец. Автомеханик.

— А ключ на шее?

— От его гаража.

— Гараж есть?

— Продали. Ключ остался.

Он помолчал. Потом протянул руку вниз, в яму. Помочь вылезти.

— Давай.

Я могла вылезти сама. Вылезала тысячу раз, из ям глубже этой, в спецовках тяжелее этой, после смен длиннее этой. Но я взяла его руку.

Ладонь быстрая, сухая, крепкая. Он дёрнул меня вверх одним движением, ловко, без усилия, как будто вытаскивал не человека, а что-то лёгкое, пушинку или перчатку. Я оказалась наверху, рядом с ним, на краю ямы, и его рука ещё секунду держала мою.

Секунду. Потом отпустил.

— Закирова. У тебя масло на щеке.

Я машинально провела рукой по щеке и размазала пятно ещё больше.

— У вас тоже.

Он потрогал щёку и посмотрел на пальцы. Масла не было. Я соврала. Зачем, не знаю. Вырвалось.

Он усмехнулся. Левый угол рта.

— Хитрая.

— Нет. Просто устала.

— Иди домой, Закирова. Девять вечера.

Я посмотрела на часы. Двадцать один ноль три. Ясмин у соседки тёти Зульфии, которая забирает её из сада, если я задерживаюсь. Тётя Зульфия кормит Ясмин эчпочмаком и укладывает перед телевизором, и Ясмин засыпает в чужой квартире, обняв чужую подушку. Каждый раз, когда я прихожу за ней, она спит, и я несу её на руках через площадку, и она бормочет «мам, автобусы починила?», не открывая глаз.

— Иду.

— Завтра суббота. Выходной.

— Я знаю, какой завтра день.

— Отдохни.

— Ринат Ильдарович, я отдыхаю, когда все тормоза работают. Пока семь автобусов из двенадцати на маршрутах с дефектами, я не отдыхаю.

Молчание. Я собрала инструменты, протёрла руки ветошью и пошла к выходу из ангара. Шаги по бетону, и его голос сзади:

— Закирова.

Я обернулась.

— Шланг хорошо поставила. Отец научил на совесть.

Я развернулась и вышла из ангара, пересекла стоянку, миновала вагончик (свет горел, Тима за мониторами, чай с молоком, печенье) и вышла за ворота АТП.

На остановке ждала маршрутку. Не салиховскую, городскую, с буквой «М» на борту. Села. Достала телефон. Тётя Зульфия написала в Телеграм: «Ясмин спит. Не торопись.»

Я откинулась на сиденье и закрыла глаза.

Директор. Салихов Ринат Ильдарович. Тридцать восемь лет. Бывший что-то (судя по повадкам, по походке, по тому, как бесшумно подходит и как ловко дёрнул меня из ямы, не напрягаясь). Хитрый. С улыбкой, от которой непонятно: шутит, издевается или пытается понравиться. С кроссовками белыми, вычищенными до скрипа, на автобусном предприятии, где всё в масле и бензине. Парадокс.

Экономит на тормозах, но чистит машину каждый день. Экономит на шлангах за пятьсот рублей, но держит у себя запас этих шлангов в ангаре (я видела полку: десять шлангов, новых, в упаковке, пылятся с прошлого года). Знает, что нужно чинить, но не чинит. Может, но не делает. Почему?

Привычка. Экономия. «Все так ездят.» Десять лет без аварий, и он привык к мысли, что пронесёт. Что автобус без тормозов, это как самолёт без парашюта: страшно звучит, но летает же. Пока летает.

Маршрутка тряслась по Копылова, и я привычно прислушивалась к подвеске. Стук справа, в районе задней оси. Шаровая. Люфт, скорее всего. Водитель не слышит или не обращает внимания.

Профессиональная деформация. Я слышу каждую машину. Каждую. В такси первым делом спрашиваю: «Когда ТО проходили?» Таксисты злятся. Некоторые высаживают. Один как-то развернулся посреди дороги и отвёз обратно: «Женщина, вам ехать или инспектировать?»

Ехать. Живой.

Улыбка. Его. Левый угол рта вверх. Хитрая, тёплая, с прищуром. Я видела такую улыбку раньше. Не эту, другую, на другом лице, в другой жизни. Семь лет назад. Свадьба. Ресторан «Булгар». Музыка, тосты, хлопушки, и мужчина за соседним столом: «Ринат. Просто Ринат.»

Левый угол рта. Чуть вверх. Полуулыбка. И акцент, мягкий, татарский, в котором «к» звучало как «г», а гласные тянулись, как мёд с ложки.

Нет.

Ринатов в Казани как берёз в Вологде. На той свадьбе их было пять штук только за нашим столом. Просто совпадение. Улыбка, акцент, скулы. Мало ли татар с хитрой улыбкой.

Того Рината я не видела с той ночи. Записка на тумбочке: «Алина, спасибо. Ринат.» Три слова. Без фамилии. Без номера. Без «позвоню», без «давай встретимся», без «ты мне понравилась». Спасибо, Ринат. Как за ужин. Как за одолженный зонт.

Через месяц я узнала, что беременна. Через девять родила Ясмин. Одна.

Искать? Кого? «Рината» со свадьбы? Спрашивала у друзей: «А кто этот Ринат?» Они: «Какой Ринат? У нас на свадьбе было пять Ринатов. Который?» Который в костюме, с хвостом, который танцевал и уехал утром. «А, этот... Не помним. Чей-то друг. Или друг друга.»

Родила. Вырастила. Одна. Без Рината, без записки, без хвоста.

Ясмин в шесть лет не знает слова «папа» как реальность. Знает как понятие. «У Артёма есть папа, у Камиллы есть папа, у меня нет, потому что он уехал за «Газелью».» Я ей так объяснила. Не врала. Просто упростила до уровня шестилетнего понимания.

Маршрутка остановилась на моей остановке. Я вышла, пересекла двор (пятиэтажка, панелька, Авиастроительный район, третий подъезд, пятый этаж) и поднялась к тёте Зульфие.

— Алина, заходи! Ясмин спит! Эчпочмак будешь?

— Нет, Зульфия-апа, спасибо.

— Ты худая! Ешь мало! На кого похудеешь?!

— На инженера, Зульфия-апа.

— Инженеры тоже едят!

Ясмин спала на диване, обняв подушку с котом. Рот приоткрыт. Ресницы длинные, чёрные, подрагивают. Я взяла её на руки, и она привычно обхватила меня за шею, не просыпаясь.

— Мам... автобусы починила?..

— Почти, Ясмин. Почти.

Я перенесла её через площадку, в нашу квартиру, уложила в кровать, накрыла одеялом. Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и затихла. Ключ на цепочке блеснул на подушке рядом с её щекой.

Я села на кухне. Чай. Чёрный. Без молока.

Завтра суббота. Выходной. Он велел отдыхать.

На столе лежал мой блокнот, раскрытый на странице девятнадцатого автобуса. Шланг поменяли. Один из ста дефектов.

Девяносто девять осталось.

Телефон зазвонил. Номер незнакомый. Я подняла.

— Закирова, это Азат. Водитель с двадцать третьего.

— Слушаю.

— Вы мой автобус опечатали. Красной лентой. Я завтра на маршрут должен.

— Азат, ваш двадцать третий с трещиной в тормозном диске. Я его не допустила.

— Закирова, я четыре года на нём езжу! Четыре года! Ничего не было!

— Трещина не спрашивает, сколько лет вы ездите. Трещина расширяется. Диск разваливается на ходу. С пассажирами.

— Ринат Ильдарович в курсе?

— В курсе.

— И чо? Чо он говорит?

— Он говорит «двенадцать автобусов снять». Двадцать третий — в списке.

Пауза. Азат дышал в трубку.

— Закирова. Я двадцать лет за рулём. И первый раз баба мне запрещает ехать.

— Азат. Я не баба. Я инженер по безопасности. И я запрещаю не вам ехать, а автобусу. Когда диск заменят, поедете.

— А когда заменят?

— Спросите у Салихова.

— А вы?

— А я буду проверять остальные двадцать девять.

Я положила трубку. Допила чай. Помыла кружку.

На холодильнике жёлтый автобус номер семь. Счастливые кружки в окнах. Водитель с улыбкой во всё лицо.

Завтра суббота. Выходной.

Я достала блокнот, открыла чистую страницу и начала писать план ремонта. Двенадцать автобусов. Перечень запчастей. Сроки. Стоимость. Если Салихов хочет чинить «на ходу», пусть хотя бы знает, что именно чинить и за сколько.

В час ночи я закрыла блокнот. Сорок семь страниц.

Телефон мигнул. Телеграм. Незнакомый номер. «Закирова, это Салихов. Завтра суббота, но я буду на АТП с восьми. Запчасти на 14-й заказал из Москвы. Колодки, диски. Доставка пять дней. Если хочешь проконтролировать, приезжай.»

Я набрала ответ: «Буду в восемь. И привезу план ремонта на все двенадцать. 47 страниц.»

Три точки: он печатал.

«47 страниц?!»

«47. С фотографиями.»

Пауза. Потом:

«Закирова. Ты спать вообще собираешься?»

«Когда все тормоза будут работать.»

«Рахмат за шланг. Хорошо поставила.»

Я убрала телефон и легла. Ясмин за стенкой ровно дышала. Ключ на моей шее нагрелся от тела.

Улыбка. Левый угол рта. Хитрая.

Нет. Совпадение.

Звонок. Телефон. Тима.

— Алина Маратовна!! Автобус двадцать второй!! Не заводится!! Аккумулятор!! Я Ринату Ильдаровичу звонил, он не берёт!! Что делать?!

— Тимерхан Рашидович. Час ночи.

— Я ЗНАЮ!! Но двадцать второй!! Утром на маршрут!! Аккумулятор!! Мёртвый!!

— Запасной аккумулятор в ангаре, на полке справа, нижний ряд, третий от стены. Поставьте, зарядите, утром заведётся.

— Откуда вы... откуда вы знаете, где аккумулятор?!

— Я за четыре дня проверила каждый сантиметр вашего ангара. Я знаю, где у вас лежит каждая гайка. Тимерхан Рашидович. Спокойной ночи.

Я положила трубку и натянула одеяло до подбородка.

Час двадцать. Ясмин дышит. Ключ на шее.

Сорок семь страниц лежат на кухонном столе, рядом с жёлтым автобусом на холодильнике. Завтра я положу их на стол Салихову, и он будет листать, и хитринка из его лица уйдёт, как ушла в прошлую пятницу, когда я положила первые двенадцать страниц.

Телефон мигнул снова. Салихов: «47 стр — ты точно ненормальная. До завтра, Закирова.»