ГЛАВА 2. «БЕЙДЖ»

* * *

Смс пришла вчера в двадцать один тридцать семь. Я не спал. Не потому что ждал, а потому что ложусь в двадцать два ноль-ноль, по привычке, а до двадцати двух оставалось двадцать три минуты.

«Бессонов И.В. Завтра, 14:00, кабинет Давыдова. Явка обязательна.»

Явка обязательна. Я хмыкнул. Последний раз мне писали «явка обязательна» в армии. Там за неявку давали трое суток ареста. Тут, видимо, дадут по морде.

Или попробуют.

К четырнадцати ноль-ноль я поднялся на третий этаж. Мимо фудкорта, мимо шаурмы, мимо пельменной, из которой тянуло уксусом. По лестнице, не по эскалатору. Привычка: эскалатор ограничивает манёвр, на лестнице ты контролируешь скорость и направление.

Кабинет Давыдова в конце коридора. Дверь двойная, дубовая, с табличкой: «Р.А. Давыдов, генеральный директор». Секретарша, молодая, в очках, кивнула на дверь:

— Проходите. Ждут.

Я вошёл.

Кабинет. Стол из тёмного дерева, два кресла, диван, окно во всю стену с видом на парковку. На стене фотография: ТЦ «Галерея» на открытии, ленточка, ножницы, Давыдов с перстнем на мизинце жмёт руку кому-то в костюме.

Давыдов сидел за столом. Грузный, красное лицо, лысина, одышка. Костюм дорогой, сидит плохо. Перстень золотой, на мизинце. Пятьдесят пять лет, сто кило, два срока.

Рядом, на диване, Кирилл. Рука на перевязи, лицо злое, губы тонкие, прижатые. Увидел меня и дёрнулся. Здоровой рукой вцепился в подлокотник.

Я встал у двери. Ноги на ширине плеч, руки за спину, замок. Стойка.

Давыдов-старший молчал. Секунд десять. Двадцать. Я ждал. Умею ждать. Тридцать шесть часов на посту, горы, зима. Двадцать секунд в кабинете с кондиционером не проблема.

— Бессонов.

— Здрасте.

Давыдов скрипнул креслом, наклонился вперёд, положил руки на стол. Перстень звякнул о столешницу.

— Ты мне сына покалечил.

— Ваш сын хватал женщину за руку. Я выполнил обязанности охранника.

— Какие обязанности?! — Давыдов ударил ладонью по столу. — Ты ОХРАННИК, Бессонов! Ты двери открываешь! Ты сумки проверяешь! Ты «здрасте» говоришь! Ты не РУКИ ВЫКРУЧИВАЕШЬ МОЕМУ СЫНУ!!

Я молчал. Кирилл на диване подался вперёд:

— Пап, я же говорил, он ебанутый! Я просто зашёл в бутик, поговорить с девчонкой, а этот...

— Помолчи, — Давыдов-старший не повернулся к сыну. Не отвёл взгляд от меня. — Бессонов, ты знаешь, чей это торговый центр?

— Знаю.

— Знаешь, кто тебя нанял?

— Знаю.

— Знаешь, кто тебя может уволить?

— Знаете.

Давыдов моргнул. «Знаете» вместо «знаю». Мелочь. Но он уловил.

— Что ты сказал?

— Знаете. Вы знаете, что можете меня уволить. Вопрос был риторический. Я говорил по существу.

Давыдов откинулся в кресле. Кресло скрипнуло. Кирилл на диване зашипел:

— Пап, ты слышишь?! Он ещё огрызается! Он мне руку вывернул, а теперь огрызается!! УВОЛЬНЯЙ ЕГО!!

— Помолчи, — Давыдов-старший ткнул пальцем в сына, не глядя. — Бессонов. Ты знаешь, что за превышение полномочий тебя можно привлечь? У меня адвокаты. У моего сына медицинская справка. Вывих плечевого сустава. Это нанесение телесных повреждений.

— Лёгких, — уточнил я.

— Что?

— Лёгких телесных. Вывих плечевого сустава относится к лёгким телесным повреждениям. Статья сто пятнадцатая, часть первая. Штраф до сорока тысяч или обязательные работы до четырёхсот восьмидесяти часов. Без лишения свободы.

Давыдов уставился на меня. Кирилл на диване замолчал.

— Ваш сын удерживал женщину против её воли. Она кричала «охрана». Я подошёл. Попросил отпустить. Дважды. Он не отпустил. Я применил физическую силу в рамках должностных обязанностей. Статья тринадцатая закона «О частной детективной и охранной деятельности». Право применения физической силы при пресечении правонарушения.

Давыдов медленно повернулся к сыну.

— Ты её держал?

— Пап, я просто...

— Ты. Её. Держал?

— Ну, за руку, ну, немного, она же орала, я...

— ИДИОТ!! — Давыдов хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула ручка. — Я тебе СКОЛЬКО РАЗ ГОВОРИЛ?! НЕ ТРОГАЙ ПРОДАВЩИЦ!! РУКАМИ НЕ ТРОГАЙ!! МОЖНО СМОТРЕТЬ, МОЖНО БАЗАРИТЬ, НЕЛЬЗЯ ТРОГАТЬ!! Потому что когда трогаешь, остаются СИНЯКИ, а синяки, Кирилл, это ДОКАЗАТЕЛЬСТВА!!

Кирилл вжался в диван.

— Пап, ну я...

— ЗАТКНИСЬ!!

Давыдов-старший тяжело дышал. Лицо стало багровым, жилы на шее вздулись. Он достал из кармана платок, промокнул лоб и повернулся ко мне.

— Бессонов.

— Слушаю.

— Ты уволен.

Я кивнул.

— С сегодняшнего дня. Расчёт — в бухгалтерии. Бейдж, рацию, ключи от каморки — сдать Жукову.

— Хорошо.

— И ещё, Бессонов, — Давыдов встал. Тяжело, с одышкой. Подошёл ко мне. Метр семьдесят пять, сто кило. Я смотрел на него сверху. — Ты ведь судимый? Статья сто четырнадцатая? Превышение необходимой обороны?

Я молчал.

— Я узнавал. Ты, Бессонов, сломал человеку позвоночник. Три года колонии. Вышел по УДО. Бывший спецназ, бывший зэк, разведённый, без квартиры, алименты. И единственная работа, которую тебе дали — охранник за тридцать пять тысяч. Моя работа. Которую я тебе дал. И которую ты просрал за три секунды.

Каждое слово попадало туда, куда он целил. Давыдов был не дурак. Два срока, два привода сына замятых, ТЦ купленный через подставного. Тупые люди такое не строят.

— Ты думаешь, тебя ещё куда-нибудь возьмут? — он стоял в полуметре, и я чувствовал запах: пот, дорогой одеколон и мятная жвачка. — С судимостью? Со спецназом? После того, как ты покалечил сына владельца торгового центра? Ты кому нужен, Бессонов? Никому. Ты мебель. Был мебелью и останешься мебелью. Только теперь без работы.

Я стоял. Руки за спиной. Замок. Стойка. Тридцать шесть часов.

— Всё?

Давыдов моргнул.

— Что «всё»?

— У вас всё? Или ещё что-то?

Он сделал шаг назад. Не потому что испугался. Потому что привык отступать, когда человек напротив не реагирует на давление. Давыдов давил людей всю жизнь: деньгами, адвокатами, связями, быками. Но когда давишь, а человек стоит, как стоял, и смотрит, как смотрел, и руки за спиной, и спина прямая, и лицо не меняется, то отступаешь. Инстинкт.

— Всё, — Давыдов вернулся за стол. — Пошёл вон.

— Хорошо.

Я развернулся и пошёл к двери.

— Эй, мебель!

Кирилл. С дивана. Здоровой рукой показал мне средний палец.

— Ещё увидимся, охранничек. Обещаю.

Я вышел. Закрыл дверь. Коридор. Фудкорт. Запах шаурмы и пельменей.

Спустился на первый этаж по лестнице. Каморка. Два на три. Мониторы, стул, стол, чайник, журнал. Рисунок Даши на стене: «Папа на работе.» Ирония в том, что папа на работе больше не работает.

Снял бейдж. «Бессонов И.В., охранник.» Положил на стол. Снял рацию. Положил рядом. Достал ключ от каморки, положил на бейдж.

Бейдж, рация, ключ. Три предмета. Вся моя карьера за последний год. Тридцать пять тысяч в месяц, двенадцать часов в день, тысяча «здрасте».

— Пост...

Жук стоял в дверях. Тощий, нервный, руки в карманах. Бегающий взгляд остановился на бейдже, на рации, на ключе.

— Тебя... уволили?

— Да.

— Из-за вчерашнего?

— Да.

— Из-за Давыдова?

— Да.

— Пост, ты ведь не уйдёшь? Правда? Ты... ты обжалуешь, или как это... оспоришь?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что он прав. Его ТЦ. Его охранник. Его решение.

— Но он НЕ ПРАВ! — Жук шагнул в каморку. — Его сын продавщицу лапал! При всех! Ника кричала! Ты ей помог! Ты сделал то, что ДОЛЖЕН БЫЛ сделать! И тебя за это увольняют?!

— Жук.

— ЧТО?!

— Бейдж, рация, ключ. На столе. Передай в бухгалтерию.

Жук смотрел на меня, и лицо у него было такое, какого я за полгода не видел: растерянное, обиженное, злое одновременно. Он открыл рот, закрыл, открыл снова.

— Пост, без тебя тут УЖАС будет. Ты не понимаешь. Тебя все боятся. Покупатели не воруют, подростки не хулиганят, грузчики не курят у чёрного входа. Потому что ты стоишь. И все знают: Пост стоит. Пост видит. Без тебя тут за неделю разнесут всё.

— Справишься.

— Я?! Пост, я ЖУКА боюсь!! Настоящего жука! Таракана! Любка вчера убила таракана в женском туалете, а я стоял в коридоре и ждал! Какой из меня охранник?!

— Нормальный.

— Пост...

— Жук. Мне надо идти.

Я надел куртку. Кроссовки на мне были с утра. Прошёл мимо Жука к двери. Остановился.

Рисунок Даши.

«Папа на работе. Даша, 8 лет.»

Я снял рисунок со стены. Аккуратно. Рамка дешёвая, пластик. Положил в карман куртки. Рисунок торчал из кармана, и нарисованный человечек смотрел вверх, на потолок.

— Это можно? — Жук кивнул на рисунок.

— Это моё.

— Я знаю. Я просто... Пост, ты вернёшься?

Я не ответил. Вышел из каморки.

Коридор первого этажа. Продуктовый справа, хозтовары слева, ремонт обуви в углу. Люди шли мимо. Тысяча человек в день. Ни один не обернулся. Мебель ушла, а никто не заметил.

У выхода столкнулся с Любкой. Ведро, швабра, фиолетовые волосы.

— Бессонов!

— Здрасте.

— Я НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛА. Но ты молодец. Давыдов этот... его сынок... тварь. Девчонок лапает. Оксанка ревела. А ты его... вот так, — она сделала движение рукой, непонятное, но энергичное. — Хрясь!

— Любка.

— Что?

— Я уволен. Приглядывай за Жуком. Он без меня растеряется.

— А ты куда?!

— Домой.

— Бессонов! — Любка бросила швабру, и та с грохотом упала на пол. — Они тебя уволили?! За то, что ты девчонку защитил?! Это... это... — она задохнулась от возмущения. — Это СВИНСТВО!! Я им скажу! Я пойду к Давыдову и скажу!!

— Не надо.

— Почему не надо?! Надо! Кто-то должен!

— Любка. Не надо. Тебе тут работать. У тебя семья. Не лезь.

Она замолчала. Подняла швабру. Прижала к себе, как автомат. Маленькая, круглая, фиолетовая, с мокрыми глазами.

— Бессонов... ты хороший мужик. Я НИЧЕГО НЕ ГОВОРИЛА. Но хороший.

— Спасибо.

Я вышел.

Парковка. Вечер. Фонарь мигал, второй не работал. Тот же фонарь, что и вчера. Та же парковка. Только вчера я шёл со смены, а сегодня шёл навсегда.

В кармане куртки рисунок Даши. В голове одна мысль: работы нет. Тридцать пять тысяч нет. Алименты через две недели. На счету одиннадцать тысяч. Комната стоит восемь.

Три тысячи. На еду. На две недели. Потом ноль.

Воскресенье с Дашей через пять дней. Скамейка. Парк. Мороженое. Мороженое стоит сто двадцать рублей. Два мороженых — двести сорок. У меня будет двести сорок рублей на мороженое.

У Андрея хватит на аквапарк.

Я прошёл мимо контейнеров и свернул к тротуару.

— Бессонов!

Голос за спиной. Мужской. Низкий. Я не обернулся. Остановился. Руки вдоль тела, пальцы расслаблены. Положение, из которого можно работать в любую сторону.

Обернулся.

Двое. Один высокий, метр девяносто, с бородой, широкий, руки как лопаты. Второй ещё выше, метр девяносто пять, за центнер, квадратный, тяжёлый, двигается медленно. Оба в чёрных куртках. Оба стоят у серой «Тойоты» с тонированными стёклами.

Борода и Шкаф. Люди Давыдова.

— Бессонов, — Борода шагнул вперёд. Руки в карманах. Ухмылка кривая, самоуверенная. — Давыдов передаёт. Извинись перед Кириллом. При свидетелях. Публично. И тебя вернут.

Я стоял. Считал. Борода: рост сто девяносто, вес килограммов девяносто, правша, бывший вышибала, стойка кривая, правое колено чуть вывернуто, старая травма. Шкаф: рост сто девяносто пять, вес за сто десять, бывший борец, стойка низкая, центр тяжести смещён вперёд, двигается медленно. Если работать, Борода первый. Шкаф второй. Три секунды на Бороду. Шкаф сложнее, тяжёлый, но колено. У каждого есть колено.

Но я не собирался работать. Я только что потерял работу за три секунды. Терять ещё и свободу за следующие три я не планировал.

— Не надо.

— Что «не надо»?

— Не надо извиняться. Не надо возвращаться. Не надо стоять у меня на дороге.

Борода вытащил руки из карманов. Кулаки, тяжёлые, с толстыми пальцами. Перстень на безымянном, как у Давыдова, только серебряный.

— Слышь, мужик. Тебе нормально предлагают. Извинись, вернут на работу. Всё забудут. Давыдов не злопамятный. Он деловой. Ему не нужен конфликт. Ему нужно, чтобы его сын был доволен. А его сын хочет извинений. Простая схема. Понятная. Не борзей.

— Не надо.

Борода переглянулся со Шкафом. Шкаф молчал. Стоял. Смотрел на меня, и в его взгляде я уловил то, чего не было у Бороды: оценку. Профессиональную. Шкаф был борцом, он умел считать людей по стойке, по рукам, по тому, как человек стоит. И сейчас он считал меня.

— Борода, — Шкаф заговорил. Голос тихий, густой, низкий. — Погоди.

— Чё «погоди»?

— Погоди.

Шкаф сделал шаг ко мне. Медленно. Без агрессии.

— Ты кто?

— Охранник.

— Бывший.

— Бывший охранник.

— А до охранника?

Я молчал.

— Стойка военная, — Шкаф разглядывал меня. — Руки вдоль тела, но пальцы расслаблены. Не кулаки, а открытые. Это не боксёр. Не борец. Это... что-то другое. Ты откуда, Бессонов?

— С поста.

— С какого поста?

— С того, где стоят тридцать шесть часов.

Шкаф замолчал. Борода переводил взгляд с него на меня и обратно.

— Ты чё, Шкаф? Что происходит?

— Уходим.

— Чё?! Давыдов сказал...

— Уходим, Борода. Сейчас.

— Да ты ебанулся?! Давыдов нас порвёт! Он сказал...

— Борода, — Шкаф повернулся к напарнику, и что-то в его лице заставило Бороду заткнуться. — Уходим.

Борода постоял ещё секунд пять. Потом плюнул, сунул руки в карманы и пошёл к «Тойоте». У двери обернулся:

— Это не конец, Бессонов. Давыдов — не тот человек, которому говорят «не надо». Он тебя достанет.

— Ладно.

Борода сел в машину. Шкаф ещё стоял. Смотрел на меня.

— Спецназ?

Я не ответил.

— Понятно.

Шкаф развернулся и пошёл к «Тойоте». Медленно, тяжело, переваливаясь. Сел. Хлопнула дверь. Мотор завёлся. Машина выехала с парковки и скрылась за поворотом.

Я стоял. Парковка. Фонарь мигал. Второй не работал.

Руки за спину. Замок. Стойка.

В кармане рисунок Даши. В голове три тысячи рублей, два мороженых и воскресенье, до которого пять дней.

Я пошёл к остановке.

Маршрутка. Двадцать минут. Коммуналка. Комната. Стол, стул, кровать. Фотография. Чайник. Тишина.

Повесил куртку. Достал рисунок из кармана. Поставил на стол, прислонив к стене, рядом с фотографией. Теперь их было двое: карандашная Даша и нарисованный папа у квадратного здания.

Набрал Марину.

— Алло?

— Марин.

— Что случилось? Ты звонишь второй раз за два дня. Что-то случилось?

— Воскресенье. Дашу заберу в десять.

— Мы же договорились, через неделю.

— Это воскресенье. В десять. У подъезда.

— Игорь, я же тебе объяснила, Андрей...

— Марин. Меня уволили.

Пауза. Длинная. Я слышал, как она села. Стул скрипнул, или табуретка, кухня, вечер, она наверняка готовила ужин.

— Как... уволили?

— Уволили. С работы. Из ТЦ.

— За что?!

— За то, что сделал свою работу.

— Игорь, не говори загадками. За что тебя уволили?

— Хозяйский сын лапал продавщицу. Я вмешался. Вывихнул ему плечо. Хозяин уволил.

Пауза. Долгая. Я слышал, как Марина дышит. Тяжело, через нос. Знакомое дыхание: так она дышала, когда я рассказал ей про суд. Про три года. Про зону. Так она дышала, когда говорила «Игорь, я не могу ждать».

— Опять, — её голос стал тихим. — Опять ты кому-то что-то вывихнул. Или сломал. Или вывернул.

— Я защитил девушку.

— Ты ВСЕГДА защищаешь! Ты защитил меня — и сел на три года! Ты защитил продавщицу — и остался без работы! Ты защищаешь всех, кроме Даши! Потому что Даше нужен ОТЕЦ С ЗАРПЛАТОЙ, а не герой без работы!

Я молчал. Она была права. В этом вся проблема с Мариной: она всегда была права. Логически, практически, арифметически. Тридцать пять тысяч минус увольнение равно ноль. Ноль минус алименты равно минус. Минус равно «судимый отец без дохода, опасен для ребёнка».

— Марин.

— Что?!

— Воскресенье. Десять. Подъезд. Я найду работу.

— Когда?! За пять дней?!

— Найду.

— Что ты найдёшь?! Куда тебя возьмут?! Охранник с судимостью, который калечит работодателей?! Игорь, ты понимаешь, что Андрей...

Она осеклась.

— Что Андрей?

— Ничего.

— Марин. Что Андрей?

— Андрей говорит... Андрей считает...

— Что считает Андрей?

— Что Даше не стоит... — голос упал до шёпота. — Что, может, встречи стоит... сократить.

Я сел. На стул. Спина прямая, даже сидя. Привычка. Но руки вышли из-за спины и легли на колени. Пальцы на левой руке дёрнулись. Один раз. Мизинец.

— Сократить.

— Он не со зла, Игорь. Он просто думает...

— Сократить.

— Перестань повторять!

— Передай Андрею. Воскресенье определено судом. Не Андреем. Если Андрей хочет изменить порядок встреч, пусть подаёт в суд. С адвокатом. Через процедуру. А не через тебя по телефону.

— Игорь...

— Воскресенье. Десять. Подъезд.

Я положил трубку.

Чайник. Щёлкнул. Я налил чай. Сел. Пил. Горячий, крепкий, без сахара.

Три тысячи рублей. Комната восемь тысяч, через две недели. Алименты через две недели. Работа, которой нет. И Андрей, который считает.

Андрей, менеджер среднего звена, который забронировал аквапарк и теперь считает, что мою дочь мне стоит видеть пореже.

Я допил чай. Помыл кружку. Поставил на полку.

Телефон на столе завибрировал. Незнакомый номер. Не Давыдов, не Марина. Другой.

Поднял.

— Бессонов?

Женский голос. Быстрый, чёткий, деловой.

— Да.

— Майор Крылова, ОБЭП. Мне нужно с вами поговорить. О Давыдове. О подвале. О камерах.