ГЛАВА 3. Кредит

* * *

Восемь микрофонов. Тринадцать покупателей. Сорок семь миллионов за два года. Я не спала, и цифры плясали на внутренней стороне век каждый раз, когда я закрывала глаза.

Подсобка, шесть утра. Я пришла раньше всех, потому что дома сидеть не могла. Квартира давила, стол давил, даже аккуратные стопки бумаг на полке давили, потому что у меня на ноутбуке была схема, от которой хотелось одновременно протереть очки и выбросить их в окно.

Я разложила всё на столе. Ноутбук, калькулятор, блокнот, красная ручка. Параллельно. Чёрная папка поверх ноутбука. Флешка, которую он мне дал вчера, рядом с калькулятором.

На флешке были записи. Не все, только выборочные: фрагменты разговоров из ВИП-залов, без имён файлов, пронумерованные от одного до сорока трёх. Я прослушала первые пять ещё ночью, дома, в наушниках, лёжа на заправленной по линейке кровати. Пьяные мужские голоса, фоновая музыка, звон стаканов. Разговоры о подрядах, тендерах, откатах, распределении участков. Обычная жизнь обычных чиновников, которые забывают, что потолки умеют слушать.

А потом я начала считать.

Чёрная папка была не просто «вторая бухгалтерия». Это была система. Безупречная, выверенная, с бухгалтерской точки зрения, красивая. Каждая запись имела номер, дату, имя клиента (не настоящее, кодовое: «Рубин-3», «Сапфир-7», «Изумруд-12»), сумму покупки и имя покупателя (тоже кодовое).

За два года через систему прошли сорок три записи. Тринадцать покупателей, от двухсот тысяч до пяти миллионов за штуку. Деньги поступали наличными, обналичивались через клуб под видом «чаевых» и «корпоративных мероприятий».

Я пересчитала трижды. Калькулятор, ноутбук, ручной подсчёт в блокноте. Всё совпало. Сорок семь миллионов двести тысяч рублей.

И это, с точки зрения бухгалтерии, было идеально. Ни одной дыры. Ни одного необъяснимого платежа. Ни одной ошибки, которую можно было бы зацепить на аудите, если бы аудитор не нашёл саму папку.

Я сняла очки. Протёрла. Медленно.

Проблема была не в цифрах. Цифры были безупречны. Проблема была в том, что я смотрела на преступную схему и восхищалась ею. Как музыкант, который слышит идеальное исполнение пьесы на ворованном рояле. Рояль краденый, но играют, чёрт возьми, хорошо.

Я закрыла папку. Встала. Протёрла очки ещё раз, надела, проверила, что ноутбук заблокирован, калькулятор на месте, ручка на месте, и пошла в коридор.

Мне нужна была Вика.

Гримёрка танцовщиц находилась за сценой, через дверь с табличкой «Артистическая», написанной от руки маркером. Я постучала. Из-за двери тянуло сигаретным дымом и чем-то сладким, то ли духами, то ли лаком для волос.

— Открыто!

Я вошла и остановилась.

Восемь девушек. Полуодетые, в халатах, в нижнем белье, одна в трусах и ничего больше. Зеркала с лампочками по периметру, как в кино. Стулья, столики с косметикой, вешалки с костюмами, которые костюмами назвать можно было только условно. Дым от сигарет слоями, три пепельницы, и музыка из телефона, тихая, ритмичная.

Все восемь уставились на меня.

Я стояла в юбке-карандаше, в блузке, застёгнутой на все пуговицы, с портфелем в руке, и понимала, что выгляжу здесь примерно так, как шкаф в бассейне. Не по размеру. Не по назначению.

— Мне нужна Виктория, — я поправила очки. — По рабочему вопросу.

Девушка у дальнего зеркала, высокая, платиновая блондинка, с длинными ногами и плоским животом, повернулась ко мне на стуле. Вика. Я узнала её по записи с камеры, которую прослушивала ночью.

— Рабочий вопрос, — Вика затянулась сигаретой и выпустила дым в потолок. — Ты бухгалтерша? Новенькая?

— Бухгалтер. Мария. Можно поговорить?

— Говори.

— Наедине.

Вика обвела взглядом гримёрку. Остальные семь девушек смотрели на меня с одинаковым выражением: любопытство плюс лёгкое презрение. Портфель. Очки. Юбка до колена. В стриптиз-клубе.

— Девочки, пять минут.

Никто не двинулся. Одна, рыжая, маленькая, с татуировкой бабочки на лопатке, закатила зрачки к потолку.

— Вик, я красилась полчаса. Из-за бухгалтерши выходить?

— Ксюш, пять минут. Покуришь в коридоре.

Они ушли. Медленно, с шарканьем, с перешёптыванием. Одна зацепила меня плечом в дверях. Случайно или нет, я не поняла и не стала разбираться.

Дверь закрылась. Вика сидела у зеркала, скрестив длинные ноги, с сигаретой в левой руке. Халат распахнут, под ним ничего, кроме белья, и она не закрывалась, не стеснялась, даже не думала об этом. Её тело было рабочим инструментом, и она относилась к нему соответственно: как я к калькулятору.

— Садись, — она кивнула на соседний стул. — Только пепельницу не двигай, я привыкла.

Я села. Положила портфель на колени.

— Мне нужно поговорить про Ермолова. Про тот вечер.

Вика затянулась. Выдержала паузу. Выпустила дым.

— Мне платят за танец. Не за память.

— Ермолов мёртв.

— Знаю. Слышала. Сердце. Толстый мужик, пятьдесят два года, пил как лошадь. Удивительно, что так долго протянул.

— Не сердце. Отравление. Яд в коньяке. Токсикология ещё не готова, но я видела записи. С камер. Бутылка была открыта ДО его прихода. Кто-то был в «Рубине» до Ермолова. Оставил бутылку. Открытую.

Вика перестала курить. Сигарета застыла между пальцами, и пепел рос на кончике, длинный, серый.

— Откуда ты знаешь про бутылку?

— Я бухгалтер. Я считаю. В том числе бутылки. Коньяк, который стоял в «Рубине» во вторник, не проходил через бар. Денис, бармен, подтвердил: мужик принёс свой. Заплатил пять тысяч, чтобы пропустили со своим алкоголем.

Пепел упал на пол. Вика посмотрела на него. Потом на меня.

— И что ты хочешь от меня?

— Ты была в «Рубине» с Ермоловым. Три часа. Ты видела бутылку?

— Видела. Когда я пришла, она уже стояла. На столе. Открытая. Два стакана. Один с коньяком. Ермолов уже пил. Значит, до меня кто-то был.

— Кто?

Вика затушила сигарету. Тщательно, вдавила в пепельницу, провернула. Достала новую. Не закурила. Крутила между пальцами.

— Вика. Зубов придёт. Капитан уголовного розыска. Он задаст те же вопросы. Но мне ты можешь ответить сейчас. Ему потом будет сложнее.

— С чего мне тебе отвечать? Ты бухгалтер. Не мент. Не адвокат.

— Я человек, который сидит в подсобке за стеной от кабинета Бархата и считает цифры. Если Зубов придёт и найдёт то, что я уже нашла, Бархат сядет. Клуб закроют. Ты потеряешь работу. Все потеряют. Мне выгодно, чтобы Зубов не нашёл. Тебе тоже.

Вика крутила сигарету. Палец, палец, палец. Белый фильтр мелькал, как маятник.

— Я видела, — она наконец закурила. — Уходила через коридор. Мимо «Сапфира». Дверь была приоткрыта. Внутри, нет, он выходил из «Рубина», я его видела краем. Мужик. Дорогой. Костюм. Седой. Загорелый.

— Ты его раньше видела?

— Нет. Не клиент. Я бы запомнила. Таких мы запоминаем.

— Каких?

— Которые заходят в ВИП без танцовщицы, сидят двадцать минут и уходят. Им не танец нужен. Им нужна комната. Для чего-то другого.

— Описание точнее можешь?

Вика выпустила дым. Прикрыла один глаз от дыма.

— Сто восемьдесят. Худой. Седой, но стриженный коротко, аккуратно. Загорелый, но не пляжный, такой ровный загар, искусственный. Костюм тёмный, дорогой. Часы дорогие. Ботинки начищенные. Шёл спокойно. Не торопился. Не оглядывался.

Я записывала в блокнот. Мелко. Быстро.

— Направление?

— К выходу. Прошёл мимо бара, мимо Штиля и на улицу. Штиль его видел. Спроси Штиля.

— Штиль говорит, что документ не просил. Пропустил за деньги.

— Ну вот, — Вика пожала плечами. — Заплатил, вошёл, вышел. Деловой.

Я закрыла блокнот. Посмотрела на Вику. Она сидела в облаке дыма, с мокрыми после душа волосами, в распахнутом халате, и выглядела одновременно красивой и усталой. Двадцать шесть лет. Тело, за которое платят. И во взгляде мелькало что-то, чего я не умела считать.

— Вика. Этот мужик оставил бутылку. Открытую. Через шесть часов Ермолов мёртв. Это не совпадение.

— Может, и не совпадение, — Вика затушила вторую сигарету. — Но это не моя проблема.

— Ты последняя, кто видел Ермолова живым. Кроме того мужика. Зубов придёт к тебе первой. Ты свидетель. И формально, пока не докажут обратное, подозреваемая.

Вика повернулась к зеркалу. Поправила волосы. Мокрые, платиновые, до поясницы.

— Я танцевала. Три часа. Ермолов пил, болтал по телефону, пару раз полез руками, я отодвинула, он извинился. Стандартный вечер. Стандартный клиент. Я ушла в час ночи. Он остался. Живой. Пьяный, но живой. Всё.

— Всё?

Пауза. Вика смотрела в зеркало, не на меня. На своё отражение. Потом закрыла халат. Завязала пояс. Впервые за весь разговор.

— Нет. Не всё.

Я ждала. Калькулятор в портфеле, блокнот на коленях, ручка в руке. Готова.

— Когда я уходила из «Рубина», Ермолов допивал, кажется, четвёртый стакан. Он был пьяный, но не в хлам. И он позвонил. Кому-то. Я слышала краем, потому что собирала вещи. Он говорил... что-то про документы. Про деньги. «Пятьсот лямов», кажется. И имя. Я не расслышала полностью. Что-то на «Гу». Гу... Гуров? Гурин? Не помню точно.

— Гуров?

— Может быть. Он говорил быстро, пьяный, язык заплетался. Но имя назвал. И тон такой, знаешь... не просительный. Требовательный. Как будто этот Гуров ему должен. Или они в одной лодке.

Я записала: «Гуров? Гурин? Имя на Гу. Ермолов звонил, тон требовательный.»

— Спасибо, Вика.

— Не за что. — Она достала третью сигарету. — И, Маша, если Зубов спросит, я ничего не слышала. Не помню. Музыка громко играла. Я танцевала, а не подслушивала.

— Понимаю.

— Нет, — Вика щёлкнула зажигалкой. — Не понимаешь. Ты считаешь цифры. А я считаю людей. И человек, который приносит бутылку коньяка в чужой ВИП-зал, а через шесть часов хозяин этого коньяка мёртв, это не тот человек, которому стоит попадаться на пути. Ни мне. Ни тебе.

Я встала. Убрала блокнот в портфель.

— Вика, можно последний вопрос?

— Давай.

— Ты не знала, что в потолке микрофоны?

Пауза. Сигарета замерла у рта.

— Какие микрофоны?

— Забудь. Рабочий вопрос. Спасибо за время.

Я вышла из гримёрки. В коридоре стояли четыре танцовщицы, курили, перешёптывались. Ксюша, рыжая, с бабочкой, окинула меня сверху вниз.

— Ну что, бухгалтерша, посчитала?

— Посчитала.

— И что насчитала?

— Что вам нужна вытяжка в гримёрку. Концентрация дыма превышает санитарные нормы.

Ксюша моргнула. Я прошла мимо и свернула в подсобку.

Закрыла дверь. Села за стол. Открыла ноутбук.

Гуров. Имя на «Гу». Ермолов звонил, тон требовательный. Седой мужик в «Рубине», за двадцать минут до бутылки.

Я открыла чёрную папку. Список покупателей. Тринадцать кодовых имён. Расшифровка. Бархат вчера дал мне доступ к ключу: кодовое имя, реальное имя, компания.

Покупатель номер четыре. Кодовое имя «Гранит-4». Реальное имя: Гуров Станислав Борисович. Компания: «ГурСтрой». Строительство.

Гуров покупал записи Ермолова. Трижды за последний год. По три миллиона за каждую. Итого девять миллионов. Гуров знал, что Ермолов болтает в ВИП-зале. Знал, что кто-то записывает. И платил за записи.

Значит, Гуров знал содержание разговоров Ермолова. Знал про подряды, откаты, схемы. Пользовался этим.

А потом Ермолов решил продать главное. Пятьсот миллионов, земля под Северным, мэр. Если бы Ермолов продал эту информацию кому-то, Гуров оказался бы в цепочке. Получатель земельных участков через коррумпированного чиновника. Статья. Срок. Конфискация.

Гуров не мог этого допустить. Логика.

Я сняла очки. Не протирала. Просто сняла. Держала в руке, пока мир расплывался, и считала.

Если Гуров убил Ермолова, то яд в бутылке, которую он принёс сам, купив проход у Глюка за пять тысяч. Принёс, оставил, ушёл. Чисто. Тихо. Бутылка осталась. Ермолов выпил. Через шесть часов умер дома. Инфаркт. Если бы не токсикология, никто бы не копнул.

Я надела очки. Мир стал чётким.

Теперь мне нужно было лицо. Не описание Вики, не пересказ Глюка, а лицо. На камере.

Бархат дал мне доступ к записям. Вчера, после разговора, когда снял запонку и положил на стол. Пароль от папки на компьютере в кабинете: «лилия23». Он не объяснил, почему двадцать три. Просто назвал, и я запомнила.

Я вышла из подсобки, постучала в кабинет.

— Открыто.

Он сидел в кресле, с телефоном, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Запонки лежали на столе рядом с пустым стаканом.

— Мне нужен твой компьютер, — я остановилась в дверях. — Записи камер за вторник. Коридор, ВИП-зал.

— Зачем?

— Вика видела мужика. Седой, загорелый, костюм. Выходил из «Рубина» до неё. Вика слышала, как Ермолов звонил кому-то. Имя на «Гу». В твоей папке есть покупатель «Гранит-4». Гуров Станислав Борисович. «ГурСтрой». Покупал записи Ермолова трижды. По три миллиона.

Он медленно положил телефон.

— Ты за два часа поговорила с Викой, нашла покупателя и связала его с мужиком в коридоре?

— За полтора. Первые полчаса я считала обнал.

— Мария Олеговна, ты пугающий человек.

— Это мне уже говорили. Компьютер.

Он кивнул на монитор. Встал, уступил кресло. Я села. Он стоял за моей спиной, и от него пахло парфюмом, тёплым, ненавязчивым. Списать на представительские. Стоп. Не сейчас.

Папка «Камеры». Пароль. «Лилия23». Вошла.

Камера семь, коридор ВИП-зала. Вторник. Двадцать один тридцать.

Человек входит в кадр. Спиной. Седой, стриженный коротко. Тёмный костюм. Открывает дверь «Рубина». Заходит. Бутылка в правой руке.

Перемотка. Двадцать один пятьдесят. Тот же человек выходит. Без бутылки. Идёт по коридору к залу. Спокойно, руки в карманах, не оглядывается.

Камера два, основной зал. Двадцать один пятьдесят одна. Человек проходит мимо бара. Глюк за стойкой. Штиль у входа. Человек идёт к выходу.

Стоп-кадр.

Лицо. Анфас. Зернисто, но узнаваемо. Прямой нос, тонкие губы, ровный загар, короткая стрижка, седина. Возраст, на вид, около пятидесяти.

Я открыла поисковик в ноутбуке. Набрала: «ГурСтрой директор».

Первая ссылка. Сайт компании. Раздел «Руководство». Фотография. Гуров Станислав Борисович, генеральный директор.

Я поставила стоп-кадр с камеры рядом с фотографией на экране ноутбука.

Тот же человек. Тот же нос, те же губы, тот же загар. Те же пятьдесят лет.

— Антон, — я не обернулась. — Иди сюда.

Он подошёл. Наклонился. Я чувствовала его дыхание над ухом, тёплое.

— Смотри.

Два лица. Камера и сайт. Одинаковые.

— Гуров, — он выпрямился. — Блядь. Гуров.

— Станислав Борисович. «ГурСтрой». Покупатель записей Ермолова. Трижды по три миллиона. И он же, в «Рубине», за двадцать минут до Вики, с бутылкой коньяка, из которого Ермолов пил последний раз в жизни.

Тишина. За стеной гримёрки кто-то из танцовщиц включил музыку. Ритмичную, глухую. Пол вибрировал.

— Мария Олеговна, — Бархат стоял у стены, и его голос стал тише. — Ты понимаешь, что мы сейчас нашли?

— Понимаю. Мы нашли человека, который, скорее всего, убил Ермолова. На ВАШЕЙ записи. С ВАШЕЙ камеры. Которая незаконна. Если мы отдадим это Зубову, он получит Гурова. И вас. За прослушку.

— А если не отдадим?

— Если не отдадим, Гуров рано или поздно узнает, что запись существует. И придёт. За записью. И за нами.

— Откуда узнает?

— Восемь микрофонов, тринадцать покупателей за два года. Кто-то сболтнёт. Или уже сболтнул. Вы продавали записи Ермолова самому Гурову. Значит, Гуров знает, что кто-то записывает. Не знает кто. Пока.

Бархат стоял у стены. Руки в карманах, без запонок, без костюма, просто мужик в рубашке, тридцать шесть лет, с шрамом на рёбрах и клубом, который медленно становился ловушкой.

— Красааавица, ты страшный человек, — его голос был тихим, мягким, южным.

— Я бухгалтер. Бухгалтеры всегда страшные. Мы видим то, что все прячут.

Молчание. Он стоял, смотрел на два лица на экране, и перебирал запонку, которую подобрал со стола. Левую. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Быстро.

— Что делаем? — он наконец повернулся ко мне.

— Думаем. Сутки. Потом решаем.

— Сутки.

— Сутки, Антон Дмитриевич. И перестаньте называть меня «красавица». Мне от этого хочется пересчитать ваши налоги в четвёртый раз.

Он усмехнулся. Коротко. Одним углом рта.

— А ты знаешь, что когда ты злишься, ты протираешь очки быстрее?

— Это не имеет отношения к Гурову.

— Имеет. Потому что ты сейчас протёрла их дважды за минуту.

Я убрала тряпочку в футляр. Щёлкнула замком. Закрыла портфель.

На мониторе горели два лица. Камера и сайт. Человек, который принёс бутылку. Человек, который купил записи. Человек, который, возможно, убил чиновника, чтобы тот не продал пятьсот миллионов.

Одно лицо. Один человек. Одна бутылка.

И я, бухгалтер с красным дипломом и отцовским портфелем, которая сидит в стриптиз-клубе и считает улики.

Мама, если бы ты знала. Интересно, мам. Очень интересно.