ГЛАВА 2. Микрофон

* * *

Она работала четвёртый час без перерыва, и за это время не встала ни разу.

Я сидел в кабинете, монитор передо мной, камера номер три, подсобка. Чёрно-белая картинка, зернистая, но видно всё: стол, стул, ноутбук, калькулятор. И она. Мария Олеговна Корнилова, двадцать семь лет, красный диплом, круглые очки в тонкой оправе и манера раскладывать вещи на столе так, будто каждый предмет обязан стоять по линейке.

Четыре часа. Ни чая, ни воды, ни перекура. Только папки, ноутбук и этот чёртов калькулятор, по которому она щёлкала отдельно от ноутбука, будто не доверяла машине. Снимала очки, протирала тряпочкой, надевала. Цикл. Каждые двадцать минут, я засекал.

Красааавица.

Нет, не красавица. Не в том смысле, в котором я привык. В клубе красавицы, двенадцать штук, длинноногие, с ресницами до бровей, с грудью, за которую платят деньги. Маша Корнилова была другая. Тонкая, угловатая, с веснушками через нос и бледными губами, поджатыми от сосредоточенности. Ходила быстро, мелкими шагами, с наклонённой головой.

Но двигалась она точно. Экономно. Ни одного лишнего жеста, каждый поворот выверен, каждое движение руки к папке, к клавиатуре, к калькулятору имело цель. Никакой суеты. Никакого кокетства, даже случайного.

Я привык оценивать людей по тому, как они двигаются. Танцовщицы, клиенты, охрана, бармен. Каждый тип движется по-своему. У Маши Корниловой движения были не женские и не мужские. Механические. Как у часового механизма, где каждая шестерёнка знает своё место.

И это, блядь, было красиво. По-своему. Не по-клубному, не по-бархатному. По-другому. Как?

Я расстегнул запонку и застегнул обратно. Не знаю как. И не хочу знать.

Телефон завибрировал. Номер незнакомый, городской.

— Антон Дмитриевич Сафронов?

— Слушаю.

— Капитан Зубов, уголовный розыск. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Сегодня. В вашем клубе. В четырнадцать ноль-ноль вас устроит?

Голос ровный, без интонаций. Каждое слово как гвоздь, забитый одним ударом. Не просит, не предлагает. Констатирует.

— Устроит, — я не стал тянуть. — О чём разговор?

— О вашем клиенте. Павле Анатольевиче Ермолове. Подробности при встрече.

Гудки. Я положил телефон и допил чай. Ермолов. Менты. Камеры. Микрофоны в потолке. Записи в сейфе. И бухгалтерша в подсобке, которая за четыре дня нашла то, что предыдущий бухгалтер прятал два года.

Запонка. Щёлк. Расстегнул. Щёлк. Застегнул.

Зубов приехал ровно в четырнадцать. Высокий, худой, жилистый, с длинными руками и острыми локтями. Лицо узкое, вытянутое, с тонким носом и бледными губами. Взгляд серый, неподвижный. Я видел такой же у одного мужика в зоне: сидел напротив и смотрел, не моргая, пока собеседник не начинал нервничать. Зубов был из таких.

Штиль на входе перекрестился и пропустил без вопросов. Документ не попросил. Корочку мента видно за километр, хоть прячь, хоть не прячь.

Я встретил его за баром. Предложил сесть. Он сел, положил руки на стол, переплёл пальцы и уставился на меня.

— Чай? — я кивнул Глюку.

Глюк поставил два стакана. Один расплескал. Вытер стойку. Глянул на Зубова, на меня, снова на Зубова, дёрнул плечом и ушёл к бутылкам.

— Антон Дмитриевич, — Зубов даже к чаю не притронулся. — Павел Анатольевич Ермолов. Ваш клиент?

— Бывший.

— Бывший?

— Он умер. Мёртвые люди перестают быть клиентами.

Зубов не улыбнулся. Не нахмурился. Лицо осталось тем же, что и секунду назад.

— Когда он был у вас в последний раз?

— Вторник. Позавчера. Приехал около одиннадцати вечера. Уехал в два ночи. Такси, Штиль вызывал.

— Был один?

— Клиенты приходят одни. Развлечение они получают здесь.

— Какое развлечение?

— Танец. У нас стриптиз-клуб, капитан, не бордель. Девочки танцуют. Всё в рамках закона, лицензия есть, проверки проходим.

Зубов кивнул. Медленно, один раз.

— Ермолов заказывал приватный танец?

— ВИП-зал. «Рубин». Танцовщица Виктория. Стандартный заказ, третий раз за месяц.

— Мне нужны записи с камер, — Зубов не менял тона. — За вторник. С двадцати трёх до двух.

— Камеры только на входе. Для безопасности. Входящие, выходящие, парковка. Могу показать.

— А в ВИП-залах?

— В ВИП-залах приватность. Клиенты за неё платят. Без камер.

Врал ли я? Да. Камеры в ВИП-залах были. И микрофоны. Восемь штук, встроенные в потолочные плитки. Но это был не тот разговор, в котором стоит говорить правду.

Зубов молчал. Секунда, две, пять. Ждал, что я добавлю. Я не добавил. Я тоже умею молчать, капитан. В зоне научили.

— Хорошо, — он встал. — Записи с входной камеры я заберу. Пришлю запрос официально, через час.

— Без проблем.

— И ещё, Антон Дмитриевич. Токсикология пока не готова. Но я хочу, чтобы вы знали: предварительный диагноз «сердечная недостаточность» меня не устраивает. Я привык проверять. Во всём.

Он повернулся к выходу, и я заметил, что он смотрит по сторонам. Не рассеянно, не из любопытства. Считает. Столики, стулья, двери, камеры на стенах. Потолок? Да. Он посмотрел на потолок. На секунду. Потом повернулся обратно.

— Потолки у вас высокие, — он провёл пальцем по стойке бара, как будто проверяя на пыль. — Плитка подвесная?

— Стандартная. Акустическая. Для звукоизоляции.

— Для звукоизоляции, — он повторил с тем же ровным голосом. — До свидания, Антон Дмитриевич. Я вернусь.

Штиль проводил его до двери. Перекрестился вслед.

— Штиль, — я позвал с бара.

Он подошёл.

— Мент?

— Мент. Про Ермолова. Штиль, если он вернётся, ты мне звонишь. До того, как он войдёт.

— Понял. — Штиль помолчал. — Господи, прости.

— За что?

— Менты в клубе. Плохая примета.

— Ты в приметы веришь?

— Нет. Но крещусь. На всякий случай.

Глюк выглянул из-за стойки, когда Зубов ушёл.

— Антон, а чего он хотел? Мент этот?

— Записи с камер.

— С каких камер?

— С входной. Глюк, ты рот не открывал при нём?

— Я?! Нет! Ну, он такой, работал ли я во вторник, я типа да, потом он про Ермолова, видел ли, я типа да, потом про выпивку...

Я зажмурился на секунду.

— Глюк. Что ты ему выдал?

— Ну, что пил. Коньяк. В ВИПе. А что, не надо было?

— А про бутылку?

— Какую бутылку?

— Которую принёс седой мужик. Свою. В мой ВИП-зал.

Глюк заморгал.

— Я не... а, ту бутылку. Нет. Не говорил. По-моему. Или... нет, точно не говорил. Хотя он про коньяк интересовался, откуда, и я типа из бара. Из нашего бара. Потому что... ну, все бутылки же из нашего бара. Кроме той. Но про ту я не...

— Глюк.

— Да?

— Если Зубов вернётся и спросит ещё что-нибудь, ты отвечаешь одну фразу. «Все вопросы к руководству.» Одну. Фразу. Можешь запомнить?

— Все вопросы к руководству. Понял. Записать?

— Запомни.

— А если он спросит, как меня зовут?

— «Все вопросы к руководству.»

— А если спросит...

— ГЛЮК.

— Понял, понял. Все вопросы к руководству. Всё. Молчу.

Я ушёл в кабинет. Закрыл дверь. Сел в кресло. Запонка. Щёлк, щёлк. Быстрее обычного.

Зубов видел потолок. Задал вопрос про плитку. Он не тупой, этот капитан с неподвижным взглядом. Акустическая подвесная плитка в стриптиз-клубе, где, по моим словам, в ВИП-залах нет камер. Зачем звукоизоляция в комнате, где якобы ничего не записывается?

Зубов вернётся. С ордером. И найдёт. Не камеры на стенах, которые видны, а микрофоны в потолке, которые незаметны. Восемь штук. Два года записей. Тринадцать клиентов-покупателей. Сорок семь миллионов.

Блядь.

Я включил монитор. Камера три, подсобка. Маша Корнилова сидела за столом, и перед ней лежала чёрная папка. Та самая. Которую я разрешил ей забрать. Она привезла обратно. Открыла. Листала.

Сняла очки. Протёрла. Надела. Сняла снова. Держала в руке, не надевая. Это было новое. За четыре часа наблюдения я выучил её ритм: снять, протереть, надеть. Двадцать секунд. А сейчас она сидела без очков, глядя на цифры, которые без минус четырёх не могла видеть. Значит, смотрела не на цифры. Значит, думала.

Через полчаса она встала. Собрала папку, блокнот, калькулятор. Вышла из подсобки. Я переключил камеру на коридор. Она шла к моему кабинету. Быстро, мелкими шагами, с наклонённой головой.

Стук в дверь. Три коротких удара.

— Открыто.

Она вошла. Очки на месте, портфель в руке, чёрная папка под мышкой. Встала у двери, не садясь.

— Антон Дмитриевич. Мне нужно поговорить.

— Послушай, красааавица...

— Я не «красавица», — голос не повысился, но стал тоньше, острее. — Я бухгалтер. И я нашла вашу вторую бухгалтерию. С настоящими цифрами. За два года. И мне нужно объяснение. Или я ухожу. С копией.

Я встал. Обошёл стол. Подошёл к ней. Не быстро, не медленно. Как хожу по клубу, когда нужно, чтобы человек не отступил.

Она не отступила. Стояла, прижимая портфель к груди, и смотрела на меня через очки серо-голубыми глазами, в которых не было ни страха, ни торга, ни вызова. Факт. Она смотрела на меня как на строчку в таблице, которая не сходится.

— Ты вчера обещала дать мне ночь.

— Дала. Ночь прошла. Девять утра было шесть часов назад. Вы не позвонили. Не пришли. Не объяснили. Я ждала до обеда. Потом пересчитала папку ещё раз. Суммы не изменились. Сорок семь миллионов по-прежнему не отражены в отчётности. Я по-прежнему жду объяснения.

Шесть часов. Она ждала шесть часов и не пришла раньше. Терпеливая. Точная. И упрямая, судя по поджатым бледным губам, которые сжимались всё сильнее с каждым словом.

— Садись, — я вернулся за стол.

Она села. Разложила на краю стола блокнот, ручку, калькулятор. Параллельно. Идеально ровно. И приготовилась слушать.

Я расстегнул запонку. Снял. Положил на стол. Лилия блеснула серебром.

Потом я открыл сейф. Достал флешку. Положил рядом с запонкой.

— Вторая бухгалтерия, — я сел обратно. — Ты права. Сорок семь миллионов. За два года. Через ВИП-залы. Но это не деньги от стриптиза.

— А от чего?

— От информации. Я продаю то, что говорят люди, когда думают, что их не слышат.

Она не шелохнулась. Ручка в руке, блокнот раскрыт. Ждала продолжения, как ждут вторую колонку в балансе.

— В ВИП-залах, в потолке, восемь микрофонов. Незаметные, встроенные в плитку. Клиенты приходят, пьют, расслабляются, болтают по телефону. При танцовщицах, при бармене, друг с другом. А я записываю. И продаю. Строительным компаниям, конкурентам, адвокатам. Иногда самим клиентам, которые хотят уничтожить свои же записи.

— Это незаконно.

— Да.

— Статья сто тридцать восемь УК. Нарушение тайны переписки, телефонных переговоров и иных сообщений. До четырёх лет.

Я усмехнулся. Бухгалтер, который цитирует Уголовный кодекс. Красный диплом, значит. Не просто красный, а с шипами.

— И тот мужик, который умер, — она щёлкнула ручкой, — Ермолов. Он один из тех, кого вы записывали?

— Один из постоянных. Три визита в месяц. Пил, болтал по телефону, не стесняясь. Строительные подряды, откаты, схемы. За два года он мне наговорил на десятки записей. Покупатели находились за сутки.

— И последний раз? Вторник?

— Последний раз он говорил про земельные сделки. Пятьсот миллионов. Земля под Северным. Мэр в доле. Он хотел эту информацию продать. Через посредника.

— Через вас?

— Он сам пришёл. Не знал, что я его записываю. Хотел, чтобы я нашёл покупателя на его документы. За процент.

— И вы нашли?

— Не успел. Он умер.

Она записывала. Быстро, мелким ровным почерком, красной ручкой. Не стенографию, а ключевые слова: «микрофоны», «8 штук», «потолок», «138 УК», «Ермолов», «500 млн», «земля». Каждое слово аккуратно, на отдельной строке, с номером.

— И вы мне это рассказываете, — она подняла на меня взгляд из-за очков. — Почему?

Запонка лежала на столе. Я посмотрел на неё, на серебряную лилию, потом на Машу, на её бледные пальцы с ручкой, на веснушки через нос.

— Потому что ты нашла вторую бухгалтерию за четыре дня. Через неделю нашла бы записи. Через две поняла бы схему. Ты методичная, упрямая и слишком умная, чтобы остановиться. Я предпочитаю, чтобы ты узнала от меня. А не от капитана Зубова, который был здесь три часа назад и задавал вопросы про потолок.

Она перестала писать. Ручка замерла над блокнотом.

— Зубов был здесь?

— Капитан уголовного розыска. Ведёт дело Ермолова. Пока предварительный диагноз «сердечная недостаточность», но Зубов копает глубже. Он видел потолок, задал вопрос про плитку. Через неделю он вернётся с ордером. И найдёт микрофоны.

— И записи.

— И записи. Два года. Все.

— И вас посадят.

— До четырёх лет. Ты сама процитировала.

Она закрыла блокнот. Убрала ручку. Сняла очки. Протёрла. Медленно. Левая линза, правая линза. Надела.

— Антон Дмитриевич. У вас в потолке микрофоны. В сейфе записи. На пороге мент, который уже видел плитку. Мёртвый чиновник, который пил коньяк из бутылки, принесённой неизвестным. Сорок семь миллионов, которые не проходят через кассу. И вы нанимаете бухгалтера. Зачем?

— Потому что мне нужен человек, который считает лучше, чем врёт. Предыдущий бухгалтер врал лучше, чем считал. Поэтому папка оказалась под столом, а не в сейфе.

— И вы думаете, что я буду считать ваши незаконные деньги?

— Нет. Я думаю, что ты пересчитаешь их и найдёшь ошибку, которую я пропустил. Потому что ты не умеешь НЕ считать. Ты за четыре дня разобрала бухгалтерию, которую мой бухгалтер строил два года. Не потому что ты хотела меня поймать. А потому что цифры не сходились, и тебе от этого было физически плохо.

Молчание. Она не встала. И не ушла. Сидела на стуле, с очками на носу и калькулятором на краю стола, и молчала.

— Я не прошу тебя молчать, — я подобрал запонку. — Не прошу врать. Не прошу соучаствовать. Прошу одну вещь. Дай мне неделю. Семь дней. Пока Зубов ждёт токсикологию, пока у него нет ордера. Семь дней, чтобы я решил, что делать с записями.

— А если за семь дней вы решите их уничтожить?

— Тогда ты уйдёшь. С копией чёрной папки, которую я разрешил тебе забрать. И отнесёшь в налоговую. Или Зубову. Или кому захочешь.

— Вы разрешили мне забрать папку. С доказательствами против вас самого. Зачем?

Я застегнул запонку. Щёлк. Медленно. Встретил её взгляд.

— Потому что ты единственный человек в этом клубе, который говорит правду. Глюк врёт по привычке, Штиль молчит по привычке, танцовщицы улыбаются за деньги. А ты пришла с отцовским портфелем, красным дипломом и калькулятором. И за четыре дня не солгала ни разу. Даже когда стоило.

Она встала. Собрала блокнот, ручку, калькулятор. Убрала в портфель. Параллельно, ровно, каждый предмет на своём месте.

— Семь дней, — она пошла к двери. — Не больше.

— Не больше.

У двери она остановилась.

— Антон Дмитриевич. Бутылка. Которую принёс седой мужик. Вы проверили, кто он?

— Нет.

— Проверьте. Человек, который приносит свой коньяк в чужой ВИП-зал и уходит до прихода клиента, либо делает подарок, либо делает что-то другое. А Ермолов умер через шесть часов после того, как пил из этой бутылки.

Она вышла. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Даже двери она закрывала аккуратно, по линейке, без лишнего звука.

Я сидел в кресле. Запонка застёгнута. Монитор выключен. За стеной, в подсобке, щёлкал калькулятор.

Бутылка. Седой мужик. Шесть часов. Ермолов мёртв.

Сука. Она права.

Я включил монитор. Перемотал запись на вторник. Камера коридора, ВИП-зал. Двадцать один тридцать. Человек входит в «Рубин». Седой, загорелый, в тёмном костюме. В руке бутылка. Стоп-кадр. Лицо видно: прямой нос, тонкие губы, загар не южный, а солярный. Часы на левой руке, массивные, дорогие.

Двадцать один пятьдесят. Тот же человек выходит из «Рубина». Без бутылки. Идёт к выходу. Спокойно. Не оглядывается. Уходит.

Двадцать два ноль пять. Ермолов заходит в «Рубин». Бутылка на столе. Открытая.

Двадцать два пятнадцать. Вика заходит в «Рубин». Ермолов уже пьёт.

Я остановил запись. Лицо седого. Стоп-кадр. Увеличил. Зернисто, но узнаваемо.

Я не знал его имени. Но знал его тип. Дорогой костюм, дорогие часы, спокойный, как хозяин. Такие не ходят в стриптиз-клубы ради танцев. Такие приходят с целью. Пришёл, оставил бутылку, ушёл. Двадцать минут. Цель выполнена.

Через шесть часов Ермолов умер. Типа сердце.

Я выключил монитор. Достал телефон. Набрал Штиля.

— Штиль, тот мужик, седой, костюм, во вторник вечером. Ты его знаешь?

— Нет. Документ не спрашивал. Заплатил за вход, прошёл в ВИП.

— Больше придёт, не пускай. И позвони мне.

— Понял. Господи, прости.

— За что?

— На всякий случай, Антон. На всякий случай.

Я убрал телефон. Сел. Кабинет, тишина, запах парфюма и кожи. За стеной клавиши ноутбука, быстрые, ритмичные. Маша считала.

Два удара в стену. Костяшками. Просто так. Без причины.

Пауза.

Два удара в ответ. С той стороны. Тихие. Точные.

Я откинулся в кресле. Левая запонка застёгнута. Правая тоже. Всё на месте.

Кроме мёртвого чиновника, седого мужика с бутылкой и бухгалтерши, которая считает лучше, чем я вру.