ПРОЛОГ. Бархатный вечер

* * *

Вторник. Двадцать два ноль-ноль. Двадцать клиентов в зале, и ни один не стоит моего внимания.

Я сидел в кресле за баром, пил чай и слушал, как Глюк за стойкой в третий раз за вечер роняет шейкер. Металл грохнул о мрамор, лёд рассыпался по полу, и Глюк полез под стойку, бормоча что-то про кривые руки и магнитные бури.

— Глюк, красааавица, ты уронишь ещё раз, я вычту из зарплаты.

Он вынырнул из-под стойки с горстью льда в ладони.

— Антон, это не я! Это шейкер скользкий!

— Третий раз за вечер скользкий?

— Ну... может, четвёртый. Но первый не считается, он сам... нет, ладно, ронял. Там история была, в Сочи, на пляже...

— Глюк.

— Да?

— Работай.

Он кивнул и повернулся к бутылкам. Через тридцать секунд зазвенело стекло, но я уже не смотрел в его сторону.

На сцене танцевала Кристина, новенькая. Движения деревянные, но свет в зале прощал всё, от морщин до ошибок. Я этот свет выставлял лично.

У входа Штиль стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Группа из четырёх человек, все в костюмах, все пьяные, подошли к двери. Штиль перекрестился, развернул плечи и загородил проход.

— Документ.

— Братан, да мы тут каждую пятницу!

— Документ.

— Слушай, у нас столик заказан, вон тот, у сцены...

— Документ.

Я усмехнулся. Штиль мог повторять это слово до рассвета, и ни интонация, ни выражение лица не менялись. Как автоответчик в форме шкафа. Пьяные, ругаясь, полезли по карманам.

Обычный вечер. Музыка, свет, запах парфюма вперемешку с потом и алкоголем. Мой клуб дышал привычным ритмом, и каждый звук был на месте.

В двадцать три ноль-ноль приехал Ермолов.

Я его заметил на мониторе охраны, ещё когда он вылезал из такси. Грузный, красный, в расстёгнутом пиджаке. Третий визит за месяц, и каждый раз одно и то же: ВИП-зал «Рубин», Вика, коньяк, три часа болтовни по телефону, щедрые чаевые и мятый конверт Штилю на выходе.

Павел Анатольевич Ермолов, заместитель главы городской администрации. Курировал строительство и ЖКХ. Полный мужик пятидесяти двух лет с одышкой и привычкой трепать языком при танцовщицах, забывая, что потолок тоже умеет слушать.

Штиль пропустил его без вопросов, только перекрестился на всякий случай.

— Вика в «Рубин», — я кивнул Глюку, когда Ермолов скрылся за чёрной шторой ВИП-зала.

— Понял! А, нет, подожди, там бутылка... ну, которая...

— Какая бутылка?

Глюк замялся, вытирая стойку тряпкой, которая была грязнее стойки.

— Коньяк. Ермоловский. Он... ну, она уже стоит. В «Рубине». Я не ставил.

Я поднял на него глаза.

— Ты не ставил?

— Нет. Я зашёл, а она уже там. Открытая. И два стакана.

— Кто заходил в «Рубин» до Ермолова?

— Мужик какой-то. Седой. В костюме. Дорогой весь. Пришёл часа полтора назад, попросил ВИП. Я его в «Рубин» провёл, он посидел минут двадцать и ушёл. Свой коньяк принёс, между прочим. Я говорю, нельзя, а он мне пятёрку на стойку, и...

— Ты пустил человека со своей бутылкой в мой ВИП-зал. За пять тысяч.

Глюк моргнул.

— Ну... да. А что такого? Клиенты иногда...

— Клиенты иногда приносят свой алкоголь, Глюк. Но «иногда» и «в мой ВИП-зал без предупреждения» это разные вещи. Как выглядел?

— Седой. Загорелый. Такой... ну, дорогой. Рост средний. Нет, высокий. Нет, средний. Часы блестели. Костюм тёмный. Ботинки начищенные. И спокойный такой, знаешь, как будто ему весь клуб принадлежит.

Я отпил чай. Остывший. Мне не понравилось. Не чай. Чужая бутылка в моём ВИП-зале, открытая до прихода клиента.

Но Ермолов уже сидел в «Рубине», и Вика уже шла по коридору, цокая каблуками, а я не мог остановить вечер из-за того, что какой-то седой хрен заплатил моему бармену пятёрку за право оставить бутылку.

Мог бы. Но не стал.

Я ушёл в кабинет. Закрыл дверь, сел за стол и включил монитор. Восемь каналов, восемь микрофонов: шесть в зале, два в ВИП-кабинетах. «Изумруд» пустой. «Рубин» работал.

На экране Ермолов развалился на бордовом диване, расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке и потянулся к бутылке. Налил. Выпил. Вика танцевала перед ним, но он смотрел не на неё, а в телефон. Потом приложил трубку к уху.

Я надел наушники и прибавил громкость.

«...слушай, я всё решу. Документы у меня. Пятьсот лямов. Земля под Северным. Мэр в доле. Я покажу кому надо. Но мне нужна гарантия...»

Пауза. Ермолов допил стакан и налил второй.

«...нет, ты не понял. Я не шантажирую. Я предлагаю сделку. У меня есть то, что стоит денег. У тебя есть деньги. Давай без базара, по-человечески...»

Пятьсот миллионов, земля, мэр. Я нажал «запись» и откинулся в кресле. Левая запонка щёлкнула, когда я расстегнул её, и серебряная лилия легла в ладонь, тёплая от кожи.

Обычный улов. Чиновники всегда болтают в ВИП-залах, потому что думают, что танцовщица, которая крутится на шесте, глухая, а потолок немой. Ермолов за три визита наговорил мне на полгода спокойной жизни: строительные подряды, откаты, схемы с ЖКХ. Покупатели на такие записи находились за сутки. Строительные компании платили от двухсот тысяч до пяти миллионов за разговор, в зависимости от того, чьё имя звучало и какие суммы мелькали.

Пятьсот лямов и мэр. Это пять миллионов минимум. Если найти правильного покупателя, и все десять.

Ермолов закончил разговор, бросил телефон на диван и уставился на Вику. Она танцевала профессионально, без лишних эмоций, как всегда. Ермолов налил третий стакан, выпил залпом и расстегнул ворот до пупка.

Я выключил монитор. Хватит на сегодня. Запись идёт, микрофон работает, утром прослушаю целиком, вырежу нужное, упакую и выставлю на продажу. Рутина.

Вика вышла из «Рубина» в час ночи. Я видел на камере в коридоре, как она достала телефон, проверила что-то и пошла в гримёрку. Ермолов остался один. Допивал четвёртый стакан. Или пятый.

В два часа ночи он вышел. Штиль вызвал ему такси. Ермолов сунул ему конверт, пожал руку и уехал. Штиль перекрестился ему вслед.

Клуб закрылся в три.

Танцовщицы разъехались. Глюк домыл стойку и ушёл, не доказав историю про Сочи. Штиль проверил замки, перекрестился на дверь и тоже ушёл. Остался я.

Четыре утра. Тишина. Мой любимый час, когда «Бархат» принадлежит только мне, без клиентов, без музыки, без Глюка и его вечных историй. Я сидел в кресле, пил остывший чай и перебирал запонку. Расстегнул, застегнул. Расстегнул, застегнул.

Бутылка. Открытая. Чужая. Седой мужик, которого Глюк описал так, что под это описание подходил каждый второй бизнесмен в городе. Пришёл, посидел двадцать минут, ушёл. Оставил коньяк. Открытый.

Зачем кто-то приносит бутылку в чужой ВИП-зал и уходит, не выпив? Хрен знает. Мало ли причуд у людей с деньгами.

Я допил чай, поставил чашку, застегнул запонку и встал. Пора домой.

Телефон зазвонил в семь утра. Я лежал в постели, не открывая глаз, и ждал, пока гудки прекратятся. Не прекратились. Глюк. Кто ещё будет звонить в семь утра в среду.

— Антон, тут... это... ну... короче, тот мужик, толстый, из ВИПа...

— Ермолов. Что?

— Он это... короче, новости говорят... короче, он умер. Дома. Утром. Типа сердце. Но... короче, менты уже звонили. В клуб. Хотят приехать.

Я сел на кровати. Чашка с недопитым чаем стояла на прикроватном столике, и я машинально потянулся к ней, но рука остановилась на полпути.

Бутылка. Открытая. Седой мужик. Блядь.

— Когда хотят приехать?

— Сегодня. После обеда. Какой-то капитан... Зубов, кажется. Или Зубков. Нет, Зубов. Точно Зубов.

Ёб твою мать. Менты в клубе, микрофоны в потолке, два года записей в сейфе. И мертвец, который вчера пил коньяк из чужой бутылки в моём ВИП-зале.

Запонка на левом рукаве была расстёгнута. Я не помнил, когда расстегнул. Серебряная лилия болталась, поблёскивая в утреннем свете.

Я не стал её застёгивать.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»