ГЛАВА 2. УСЫС

* * *

* * *

Она ушла, и цех стал пустым. Не потому, что людей не было. Малыш торчал у верстака с тарелкой хинкали, Лёва-маляр ковырялся в покрасочной, Серёга-слесарь гремел ключами под «Маздой». Люди были. А воздух кончился.

— Кузов-батоно...

— Малыш. Не сейчас.

— Но хинкали...

— НЕ СЕЙЧАС!

Он вздрогнул и попятился к подсобке. Тарелка звякнула о дверной косяк.

Я стоял у «Лексуса» и смотрел на капот, который она только что закрывала. Аккуратно, без хлопка, щёлкнула замком. Как приговором.

Три секунды. Ей хватило трёх секунд, чтобы увидеть то, чего не видел никто за десять лет. Ноль два миллиметра. Точки сварки. Глубина гравировки. Откуда? Кто её учил?

Я пнул ведро, стоявшее у стены. Оно загрохотало по бетону, покатилось к воротам и застряло в рельсе.

— Кузов-батоно, ведро...

— МАЛЫШ! ЗАТКНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

Он заткнулся. Скрылся в подсобке. Хлопнул дверью. Загремел кастрюлями, потому что когда Малыш нервничает, он готовит. Когда я нервничаю, я бью.

Груша висела в углу подсобки, старая, потрескавшаяся, набитая песком. Я зашёл, стянул комбинезон до пояса, и начал бить. Правой, левой, правой, левой. Без перчаток, голыми руками, костяшки горели после третьего удара. Бил и думал.

«Белкина. Тоня. Оценщик из "КубаньСтрах". Невысокая, в кроссовках, с ручкой за ухом и лупой в кармане. Не красавица, нет. Но и не дура. Совсем не дура.

Она видит перебитый VIN за три секунды. Она читает мои усы. УСЫС МОИ! Правый крутил, значит, вру. Откуда она это взяла?! Я сам не знал, что правый кручу, когда вру! Вернее, знал, но думал, что никто не замечает!

И полис её. Её подпись. Значит, она в ловушке. Как и я. Двое в одной яме.»

Я остановился, упёрся лбом в грушу. Пот стекал по вискам. Руки ныли.

Телефон. Достал, набрал Шамаева.

Три гудка. Четыре. Пять.

— Георгий.

— Руслан. Приезжай, забери машину. Сегодня.

Пауза. Короткая, спокойная, как у человека, которого ничто не удивляет.

— Георгий, мы договорились. Завтра.

— Сегодня. Мне нужно место освободить. Новый клиент, «Мерседес», кузовной, срочный.

— Какой «Мерседес»?

— Большой. Белый. Как твой «Лексус». Руслан, забирай сегодня!

— Георгий, не торопись. Что случилось?

Я стиснул телефон. Сказать? Не сказать? Что оценщица нашла? Что мой VIN, который я десять лет считал идеальным, раскусили за три секунды?

— Ничего не случилось. Просто забери.

— Завтра. Не торопись.

— СЕГОДНЯ, Руслан!

В трубке повисла пауза, длинная и неприятная, как очередь в ГИБДД.

— Георгий. Не кричи. Я не люблю, когда кричат. Завтра. Утром. Всё.

Он повесил трубку. Я стоял с телефоном у уха и слушал гудки.

Блядь. Блядь. Блядь.

Шамаев не приедет сегодня. «Лексус» останется у меня. Белкина придёт завтра. И Шамаев придёт завтра. И кто-нибудь из них столкнётся с другим, и тогда будет совсем весело.

Я пнул грушу ногой. Она качнулась, тяжёлая, равнодушная.

«Десять лет. Десять лет я перебиваю, подделываю, перекрашиваю. Ни одного прокола. Ни одного оценщика, ни одного мента, ни одного эксперта. И тут приходит эта, с лупой и блокнотом, и за три секунды ноль два миллиметра. Три ёбаные секунды. Десять лет работы, и три секунды.

Может, бросить? Свалить? Сесть в "Прадо", на трассу, и в Тбилиси? К Давиду, к брату, юрист, всё по закону, чистый. Приму, Давид, меня? Примет. Кровь. Но мать... Мать не переживёт. И отец. И сервис. Шесть мастеров. Малыш. И "Логан", которому я пообещал бампер к вечеру.

Нет. Не свалю. Не потому что смелый. Потому что некуда.»

Малыш высунулся из-за двери подсобки.

— Кузов-батоно, вы кричали на Шамаева?

— Нет.

— Я слышал. Вы кричали. На Шамаева. На чеченца. Кузов-батоно, вай ме, вы ненормальный!

— Малыш, я нормальный. Я просто... нервничаю.

— Из-за женщины? Из-за той, с бумажками?

Я посмотрел на него. Сто двадцать кило наивности и преданности. Если скажу правду, он перепугается до усрачки, и толку от него будет ноль.

— Да, Малыш. Из-за женщины.

— А! — он расцвёл. — Вам понравилась! Я видел! Вы на неё смотрели! Когда она ушла, вы смотрели!

— Малыш, я смотрел, потому что она уносила мою свободу в своём блокноте. А не потому что «понравилась».

— Всё равно. Она умная. А умная это красивее, чем красивая. Нет? Нет?!

— Малыш. Иди. Свари. Хинкали. Мне. Двойную. Порцию. И не разговаривай. Полчаса. Можешь?

— Могу!

Он метнулся к плитке. Загремел кастрюлей, водой, тестом. Через тридцать секунд из подсобки уже тянуло мукой и чесноком.

Я сел на стул, вытянул ноги и достал телефон. Набрал отца.

Два гудка. Отец всегда берёт на втором.

— Гоша.

— Папа, привет. Как мама?

— Мама хорошо. Хинкали варит. К воскресенью. Ты придёшь?

— Приду. Папа, у меня вопрос. Гипотетический.

Пауза. Я слышал, как отец перекладывает трубку из одной руки в другую. Привычка, старая, ещё с кнопочных телефонов.

— Гоша. Не гипотетический. Что случилось?

— Папа, гипотетически. Если оценщик из страховой нашёл...

— Гоша.

— ...нашёл несоответствие в документах на машину...

— Гоша. Стоп.

Я замолчал.

— Я шестьдесят два года живу. Когда мой сын звонит мне в рабочий день и говорит «гипотетически», это не гипотетически. Это «папа, я вляпался, помоги». Так?

Я крутил ус. Левый. Думал.

— Так.

— Приезжай. Вечером. Поговорим. Не по телефону. Маме ни слова.

— Ни слова.

— И Гоша.

— Что, папа?

— Не делай ничего. До вечера. Ничего. Не звони, не решай, не убирай. Ничего. Понял?

— Понял.

Он повесил трубку. Я сидел на стуле посреди подсобки и слушал, как Малыш месит тесто и мычит грузинскую песню. Фальшиво, на полтона ниже, но старательно.

«Отец знает. Всегда знал. Знал, что я перебиваю, знал, что подделываю. Молчал. Стыдился, но молчал, потому что что он скажет? Он сам двадцать лет назад менял номера на кузовах, когда это было проще, когда не было баз и компьютеров. Он меня и научил. Руки то золотые, от него.

А теперь эти золотые руки за три секунды разглядела женщина с лупой и блокнотом. И записала в этот свой зелёный блокнот. И ушла. И не позвонила. Пока.

Пока. Вот это «пока» хуже всего. «Пока» это не «нет». «Пока» это «я думаю». А женщина, которая думает, опаснее мужика, который стреляет. Мужик стреляет один раз. Женщина думает двадцать четыре часа в сутки.»

До вечера я работал. Руки делали своё: рихтовал крыло на «Мазде», шпаклевал «Логан», проверял покраску на «Камри». Руки работали, а башка варила отдельно, как кастрюля с хинкали на соседней конфорке.

В шесть вечера снял комбинезон, переоделся в рубашку, сел в «Прадо» и поехал к родителям.

По дороге набрал Малышу:

— Малыш. Если кто-нибудь приедет за «Лексусом» пока меня нет, ты не отдаёшь. Понял?

— А если Шамаев?

— Особенно если Шамаев. Скажешь, Кузов уехал, ключи у Кузова, без Кузова ничего не отдаю.

— А если он будет ругаться?

— Ты сто двадцать кило, Малыш. Ты больше всех, кого Шамаев привозит.

— Вай ме, Кузов-батоно, а если он с пушкой?!

— Не будет. Из-за машины не стреляют. Из-за бабла стреляют, из-за баб стреляют. Из-за «Лексуса» нет.

— А если...

— Малыш. Не отдавай. Всё.

Повесил трубку и свернул на Северную.

Мать открыла дверь и сразу схватила за щёки.

— ГОША! ПОХУДЕЛ! ОПЯТЬ НЕ ЕШЬ! ЗУРАБ, ПОСМОТРИ НА СЫНА! СКЕЛЕТ!

— Дэда, я девяносто килограммов. Какой скелет?

— Скелет! В ГРУЗИИ МУЖЧИНА ДЕВЯНОСТО КИЛО ЭТО ПОДРОСТОК!

Отец стоял в дверях кухни, с полотенцем через плечо и ножом в руке. Резал зелень, я почувствовал запах кинзы и базилика. Посмотрел на меня молча, кивнул.

— Садись, Гоша. Мама накрывает.

Стол. Грузинский стол, это не еда, это событие. Хинкали (мамины, идеальные, каждый как маленький мешочек счастья), хачапури (с сыром, горячий, тянется), лобио, зелень, лаваш, вино домашнее в глиняном кувшине.

Мать разливала вино и говорила. Мать всегда говорила. Без перерывов, без пауз, как радио, которое нельзя выключить.

— Тамара звонила! У Левана температура! Я ей говорю, мёд! А она мне, мама, мёд нельзя, аллергия! Какая аллергия?! На МЁД?! В Грузии аллергия на мёд это позор!

— Дэда, у детей бывает аллергия.

— НЕ БЫВАЕТ! В наше время аллергии не было! Ели мёд, ели орехи, ели всё! И ничего!

Отец молчал, ел, изредка подливал мне вино. Я ел тоже, но не чувствовал вкуса. Хинкали, которые обычно были для меня лучше секса, сегодня были как вата с мясом.

— Гоша, тебе не нравится?!

— Нравится, дэда. Вкусно. Как всегда.

— Ты плохо ешь! Ты расстроен! Что случилось?! ЗУРАБ, СПРОСИ СЫНА, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ!

— Нино, дай поесть. Потом спрошу.

— ПОТОМ! ВСЕГДА ПОТОМ! А МАТЬ ВОЛНУЕТСЯ СЕЙЧАС!

Я доел через силу. Выпил два бокала. Поцеловал мать в макушку и пошёл с отцом в гараж.

Гараж был старый, тесный, пропахший маслом и сваркой. Два подъёмника, один компрессор, стеллаж с инструментами. На стене фотография: молодой отец, у «Жигулей», с ключом в руке, восемьдесят пятый год. Усы чёрные, густые, победные. Как мои сейчас.

Отец сел на табурет, положил руки на колени. Ждал.

— Папа. Оценщица из страховой нашла перебитый VIN.

Он не вздрогнул. Не ахнул. Просто замер, как двигатель, который заглушили.

— Какая машина?

— «Лексус». Белый. Шамаев привёз.

— Шамаев, — отец повторил фамилию тихо, и в этом «Шамаев» было всё, что он думал о чеченце, о его деньгах, о его машинах. — Гоша, я тебе говорил, с чеченцами не работай.

— Папа, причём тут чеченцы? Любой мог привезти.

— Нет. Не любой. С чеченцами другие правила, другой мир. Они не прощают и не забывают. Если ты с ними работаешь и всё хорошо, они щедрые. Если плохо, они жёсткие. Очень жёсткие.

— Папа, мне триста тысяч за работу. Триста. Наличкой.

Отец поднял руку. Медленно, тяжело, будто рука весила двадцать кило.

— И сколько стоит зона? Третья ходка, Гоша. В тридцать шесть лет. Третья. Ты знаешь, что такое третья? Это не два года и не три. Это пятёрка минимум. Рецидив.

Я молчал. Взял со стеллажа гаечный ключ, покрутил в пальцах. Привычка с детства: когда нервничаю, кручу что-нибудь в руках. Ключ, ус, перстень.

— Что оценщица? — отец тихо.

— Не позвонила. Пока. Говорит, «поговорим завтра».

— Почему не позвонила?

— Потому что полис на машину её. «КубаньСтрах». Её подпись. Если всплывёт, она тоже в дерьме.

Отец кивнул. Провёл ладонью по верстаку, стирая невидимую пыль.

— Значит, она тоже в ловушке. Если умная, найдёт выход. Для обоих.

— А если не найдёт?

— Тогда найди ты. Ты мой сын. Мои руки золотые. Твоя голова должна быть тоже.

— Папа, моя голова сейчас как этот гараж. Тесная и пахнет маслом.

Он не улыбнулся. Встал, подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Гоша. Не ври ей. Оценщице. Если она умная, она вранье услышит. Женщины всегда слышат вранье. Мама меня шестьдесят два года ловит. Каждый раз.

— Папа, она мои усы читает. Правый кручу, значит, вру. Представляешь?

— Представляю. Значит, не крути правый. Крути левый. Думай. И не ври.

— А что говорить?

— Правду. Что тебе привезли машину, ты отремонтировал. Что клиент заказал, ты сделал. Без подробностей.

— А VIN?

Отец замолчал. Снял руку с моего плеча. Вернулся к табурету, сел, потёр лицо ладонями.

— VIN, Гоша, это твой грех. Не её. Если она молчит, значит, у неё свой интерес молчать. Ищи, в чём её интерес. Если найдёшь, вы договоритесь.

— Папа, ты рассуждаешь как бандит.

— Я рассуждаю как старый механик, который шестьдесят два года смотрит на людей. Люди, Гоша, как машины. У каждого свой двигатель, своя коробка, свои слабые места. Найди слабое место, и договоришься. Это не бандитизм. Это жизнь.

— Мудрый ты, папа.

— Не мудрый. Старый. Это почти одно и то же, только колени болят.

Я обнял его. Крепко, коротко, по-мужски. Он пахнул маслом и кинзой. Как всегда. Как всю мою жизнь.

Я вернулся в сервис к десяти вечера. Мастера разошлись. Малыш спал в подсобке на раскладушке, свернувшись в клубок, сто двадцать кило под одним одеялом, и одеяло трещало по швам.

Я вышел на парковку. Ночь, тепло, звёзды. «Лексус» стоял у стены, белый, чистый, идеальный.

Подошёл, положил ладонь на капот.

— Ну, красотка. Вляпались мы с тобой. По самые крылья.

«Лексус» молчал. Машины не отвечают. Но иногда мне кажется, что они понимают. Каждую я чиню как живую, каждую глажу, каждой разговариваю. Дурная привычка, но отец тоже так делал.

Телефон зазвонил. Я посмотрел на экран. Неизвестный номер. Краснодарский, городской, не мобильный.

Взял трубку.

— Беридзе?

Голос мужской. Спокойный, негромкий, с паузами. Как у человека, который никуда не торопится и знает, что от него торопиться некуда.

— Кто спрашивает?

— Карпов. Олег Дмитриевич. Следственный отдел, ГУ МВД по Краснодарскому краю.

Я опустился на бампер «Лексуса». Медленно, аккуратно, будто боялся помять.

— Слушаю.

— Мне нужно поговорить, Георгий Зурабович. О белом «Лексусе» RX, двадцать третий год. Который числится за Зиминым Борисом Анатольевичем.

Зимин. Фамилия мне ничего не говорила. Машину привёз Шамаев. Не Зимин. Шамаев.

— Не знаю никакого Зимина.

— Возможно. Но машина числится за ним. А Зимин, Георгий Зурабович, мёртв. С прошлой недели. Убит. В своей квартире.

Я сидел на бампере и слушал, как где-то далеко, за заборами промзоны, гудит ночная трасса. Машины ехали, фары мелькали. Нормальная жизнь. Чужая.

— Мёртв?

— Мёртв. Убит. Огнестрельное. И его машина, Георгий Зурабович, белый «Лексус» RX, по нашим данным, проходила техосмотр в вашем сервисе три недели назад. Я приеду. Завтра.

— Завтра, — я повторил это слово и оно было как камень во рту.

— Не убегайте, Георгий Зурабович. Это совет. Бесплатный. Люди, которые убегают от следователей, всегда выглядят хуже, чем те, которые остаются. Спокойной ночи.

Он повесил трубку.

Я сидел на бампере «Лексуса» и держал телефон двумя руками, потому что одной не получалось.

«Зимин. Мёртв. Убит. Машина его. Шамаев привёз машину мёртвого человека ко мне в сервис. Через неделю после убийства. "Ремонт после ДТП." "VIN подправить." Триста тысяч наличкой.

Триста тысяч. За машину убитого. Которую я перебил. Перекрасил. Сделал "чистой".

Это уже не статья триста двадцать шесть. Это улика в деле об убийстве. И она стоит на моей парковке. Белая, блестящая, с моим перебитым VIN.

Пиздец, Гоша. Настоящий, полный, без скидок пиздец.

Шамаев. Откуда у него машина Зимина? "Купил у друга." Друг мёртв. Удобно. Очень удобно.

А я, дурак, не спросил. Никогда не спрашиваю. Привозят, я чиню. Не спрашиваю. Десять лет не спрашивал. И вот теперь: мёртвый хозяин, следователь, завтра.

Отец говорил: "Найди слабое место, договоришься." Какое у следователя слабое место? Никакого. Менты, они умные. Умнее нас всех. Умнее Шамаева, умнее меня, умнее даже Белкиной с её лупой.»

Я набрал Тоню. Три гудка.

— Беридзе, двенадцатый час. Что?

— Зимин. Борис Анатольевич. Слышала?

Пауза.

— Нет. Кто это?

— Хозяин «Лексуса». Настоящий. Который мёртв. Убит. С прошлой недели. Следователь Карпов только что звонил.

Тишина. Долгая. Я слышал её дыхание в трубке. Ровное, контролируемое. Как у человека, который считает до десяти, прежде чем ответить.

— Откуда Карпов знает про твой сервис?

— База ГИБДД. «Лексус» проходил техосмотр у меня три недели назад.

— Ёб твою мать, Беридзе. Ты ещё и техосмотр через себя провёл?!

— Стандартная процедура! После ремонта! Все так делают!

— «Все так делают» это не аргумент для следователя!

— Тоня, он приедет завтра! Карпов! В сервис!

— Знаю. Услышала. Не глухая. Завтра в девять я тоже буду. Раньше Карпова. Нам нужно поговорить до того, как он придёт.

— С хинкали?

— Беридзе. Мужик убит. Его машина у тебя с перебитым VIN. Следователь едет. А ты про ХИНКАЛИ?!

— Генацвале, голодный человек плохо думает. Грузинская...

— ЗАТКНИСЬ. Девять утра. Без хинкали. Без шуток. Без усов.

Она бросила трубку.

Я сидел на бампере и смотрел в ночное небо. Звёзды горели, равнодушные, далёкие. Им плевать на VIN-номера, на мертвецов, на следователей.

Малыш вывалился из подсобки, сонный, в трусах, с подушкой в обнимку.

— Кузов-батоно, кто звонил? Двенадцатый час...

— Малыш. Ложись. Спи.

— А вы?

— А мне спать расхотелось. На ближайшие лет пять.