ГЛАВА 3. ОКНО

* * *

Коршунов Геннадий Петрович, пятьдесят лет, две судимости, обе условные. Мошенничество и уклонение от налогов. Адвокаты отбили. Хорошие адвокаты, дорогие, из Ставрополя, один даже из Ростова.

Я сидела за компьютером и листала базу, пока за окном серело утро и мойка «ПЕНА» стояла закрытая, с бумажкой на воротах, как с повязкой на ране.

«ООО КоршунСтрой». Строительство. Госзаказы: школа в Изобильном, ремонт администрации в Шпаковском, жилой дом на Западном. Оборот за прошлый год: сто сорок миллионов. Сотрудников: семьдесят два. Учредитель и генеральный директор: Коршунов Г.П.

И договор с мойкой «ПЕНА» на клининговые услуги. Двести тысяч в месяц.

Я открыла блокнот и записала вопрос, который не давал мне покоя с вечера: зачем строительной компании с оборотом в сто сорок миллионов заключать договор на клининг с автомойкой? У «КоршунСтроя» свой хозблок, свои уборщики, свой завхоз. Двести тысяч в месяц за клининг от мойки, которая моет автомобили, а не полы. Это не клининг. Это прикрытие.

Двести тысяч ежемесячно, это два миллиона четыреста в год. Но через кассу мойки проходило пять, восемь миллионов. Значит, «клининг» это только верхушка. Основной поток шёл наличкой, минуя расчётный счёт. Наличка входила в мойку через заднюю дверь, а выходила через кассу в виде чеков за мытьё машин.

Классика. Учебник, глава «Отмывание денежных средств через предприятия с наличным оборотом». Я эту главу читала на третьем курсе. Преподаватель говорил: «Запомните, Романова, если у бизнеса выручка в десять раз превышает физическую возможность, это не чудо. Это статья 174.1.»

Запомнила.

Телефон на столе зазвонил. Внутренний. Короткий, нервный звонок, который означал одно: начальство.

— Дарья Сергеевна, зайдите ко мне.

Скворцов. Виктор Палыч. Мой начальник. Пятьдесят три года, лысина, очки, вечный пиджак, вечный пот на верхней губе. И вечный конверт в верхнем ящике стола, про который все знали и никто не говорил. Потому что Скворцов брал тихо, аккуратно, без жадности. Немного с каждого, как налог на налог. Ирония, которую он не оценил бы.

Поднялась. Прошла по коридору. Кабинет начальника: побольше моего, два окна, два шкафа, портрет президента на стене. Скворцов сидел за столом и протирал очки. Когда он нервничал, он протирал очки. Когда очень нервничал, протирал дважды.

Сейчас протирал третий раз.

— Садитесь, Дарья Сергеевна.

Я села. Блокнот на коленях, ручка за ухом. Привычка.

— Дарья Сергеевна, я по поводу мойки. «Пена». Алиев.

— Да, Виктор Палыч.

— Может... — он надел очки, снял, снова протёр. — Может, не стоит? Мойка маленькая. Мелковато. Есть покрупнее объекты. Вот, например, рынок на Западной. Там арендаторы третий год без деклараций.

— Виктор Палыч, мойка не маленькая.

— Ну как... три поста... город тридцать тысяч...

— За мойкой Коршунов. «КоршунСтрой». Оборот сто сорок миллионов. Договор на клининг с мойкой, двести тысяч в месяц. Это не маленькая мойка. Это большой обнал.

Он замер с очками в руке. Линзы блеснули в свете лампы.

— Коршунов?

— Коршунов. Геннадий Петрович. Две судимости. Обе условные. И деньги, которые проходят через кассу мойки в виде фиктивных чеков. Пять, может быть, восемь миллионов в месяц.

Скворцов надел очки. Медленно. Поправил дужку. Поправил ещё раз.

— Дарья Сергеевна, вы уверены?

— Двенадцать тысяч чеков в месяц при максимальной пропускной способности шесть тысяч. Электричество на двадцать три тысячи при потреблении портальной мойки на шестьдесят. Чеки в два, три, четыре часа ночи. Каждые семь минут. Я уверена.

— Но это... — он снова снял очки. — Это серьёзно. Коршунов это... серьёзный человек. С серьёзными связями. В администрации. В...

Он не договорил. И не нужно было. Я знала. Все знали. Коршунов вхож к заместителю главы района, к прокурору, к начальнику полиции. Коршунов строит школы и дороги, а значит, Коршунов нужен. А значит, Коршунова не трогают. А значит, инспекторша, которая решила копнуть мойку, через которую идут деньги Коршунова, это проблема. Не для Коршунова. Для инспекторши.

— Виктор Палыч, я продолжу проверку. Если у вас есть основания для отзыва, дайте мне письменное распоряжение с мотивировкой.

— Я не говорю об отзыве...

— Вы говорите «может, не стоит». Это то же самое. Только без бумаги.

Он посмотрел на меня поверх очков. Потом снял их, положил на стол и потёр переносицу.

— Дарья Сергеевна, вы упрямая.

— Я внимательная. Разница существенная.

— Хорошо. Работайте. Но... осторожнее. Ладно?

— Ладно.

Я встала и пошла к двери.

— Дарья Сергеевна.

— Да?

— Рынок на Западной. Тоже посмотрите. Там правда арендаторы без деклараций.

— Посмотрю, Виктор Палыч. После мойки.

Вернулась к себе. Компьютер не потух, база открыта, Коршунов на экране. Я пролистала дальше: связанные лица, аффилированные компании, учредители.

Тамара Ивановна заглянула с бутербродом.

— Дашенька, чай будешь?

— Тамара Ивановна, у Коршунова жена есть?

— У Коршунова? Бандюгана этого? Есть. Марина. Блондинка. Ногти вот такие. — Тамара Ивановна показала длину ногтей, и это было устрашающее зрелище. — На «Крузаке» ездит. Зачем тебе?

— Не мне. Базе.

— А-а-а. Ну ладно. Чай будешь?

— Буду.

Тамара Ивановна принесла чай. Зелёный, без сахара. Знает мои привычки. Восемь лет в одной инспекции, тут все знают привычки друг друга. Скворцов протирает очки, когда нервничает. Тамара Ивановна ест бутерброды, когда скучает. Я записываю в блокнот, когда думаю.

Записала: «Коршунов. Связи: администрация, прокуратура, полиция. Жена Марина. «Крузак». Оборот 140 млн. Через мойку — предположительно 5-8 млн/мес обнал. Скворцов знает (реакция). Скворцов получает (предположение). Нужны доказательства.»

Закрыла блокнот. Встала. Подошла к окну.

Мойка через дорогу. Закрытая. Ворота заперты, вывеска горит, парковка пустая. Белый «Мерседес» стоит у бокса.

И Руслан. У ворот. Стоит. Руки в карманах комбинезона. Смотрит на моё окно.

Девять утра. Как вчера. Как позавчера. Каждый день, с тех пор как я закрыла мойку, он выходит к воротам в девять утра и стоит. Смотрит на второй этаж. На третье окно слева.

На меня.

Я отступила от окна. Потом вернулась. Одним глазом. Из-за шторы, которой нет, но я сделала вид, что есть.

Стоит. Не уходит. Не звонит. Не машет. Просто стоит и смотрит.

Рядом вынырнул Бензин. Круглый, мокрый, с ведром. Дёрнул его за рукав. Руслан отмахнулся. Бензин дёрнул ещё раз. Руслан что-то бросил через плечо. Бензин посмотрел на моё окно, потом на Руслана, потом на окно, открыл рот и начал размахивать руками, явно убеждая в чём-то важном. Руслан покачал головой и ушёл в бокс. Бензин остался стоять, помахал рукой в сторону моего окна, потом тоже ушёл.

Я села за стол. Взяла стакан. Чай остыл.

Что он делает? Зачем стоит каждое утро и пялится на моё окно? Это давление? Это попытка вызвать жалость? Это... что?

Мужчины, которые стоят под окнами, обычно хотят одного из трёх: либо помириться, либо напугать, либо показать, что не сдаются. Руслан не похож на тех, кто мирится. И не похож на тех, кто пугает. Он похож на тех, кто не сдаётся. А те, кто не сдаётся, это самая сложная категория. Потому что от них нельзя отмахнуться.

Впрочем, я тоже не сдаюсь. И от меня тоже нельзя отмахнуться.

Ручка из-за уха. Блокнот. Работать.

День прошёл в цифрах. Я подняла расход воды мойки за год через «Водоканал» (запрос, три дня, но Люда из «Водоканала» дружит с Тамарой Ивановной, сделала за два часа). Результат: средний расход воды мойки, три кубометра в день. Три. А для восьмисот пятидесяти семи машин в день нужно минимум сорок. В тринадцать раз меньше, чем должно быть.

Записала.

Подняла расход химии: мойка закупает шампунь-концентрат у поставщика «КлинТех», Краснодар. Накладные за год. Общий объём закупок: две тонны. Для двенадцати тысяч машин в месяц нужно шесть тонн в год. Закуплено две. В три раза меньше.

Записала.

Позвонил отец.

— Дочь, как?

— Нормально, пап. Работаю.

— Мать говорит, ты опять до десяти сидишь. Глаза посадишь.

— Пап, я цифры считаю, не экран смотрю.

— Цифры тоже зрение портят. Особенно чужие. Что за мойка, дочь?

— Обнал, пап. Через кассу. Миллионы.

Пауза. Военная пауза. Отец молчал так, как молчат перед приказом.

— Кто за мойкой?

— Коршунов. Строитель. Две ходки.

— Коршунов... — отец помолчал. — Слышал фамилию. Давно. Ещё в службе. Нехороший человек, дочь.

— Я знаю, пап.

— Знаешь, а лезешь. Дочь, ты проверяешь людей с деньгами. Люди с деньгами не любят, когда их проверяют. А люди с деньгами и с судимостями не любят вдвойне.

— Пап, я осторожна.

— Дочь, ты как мать. Осторожна на словах. На деле лезешь в танк с тетрадкой.

— С блокнотом в клетку. И с калькулятором.

— Дочь, это ещё хуже. С калькулятором в танк не лезут. С калькулятором сидят в штабе. Ты где?

— В штабе, пап. В кабинете. Считаю.

— Считай. Но дверь закрывай. И если что, звони. Не мне. Сашке Морозову. Он в РОВД, капитан. Друг мой.

— Знаю, пап. Звякну.

— Дочь.

— Что?

— Борщ мамин в холодильнике. Поешь.

— Поем.

— Дочь.

— Что, пап?

— Я горжусь. Но волнуюсь. Одно другому не мешает.

Я положила трубку. Посмотрела на экран. Потом в окно. Мойка. Закрытая. Руслана у ворот уже нет. Ушёл. Вечер, шесть часов, темнеет.

Я работала до восьми. Потом до девяти. Потом выключила компьютер, собрала папку, надела куртку, проверила ручку за ухом (на месте), и пошла вниз.

На крыльце остановилась. Воздух. Прохладный, осенний, с запахом яблочного шампуня от мойки через дорогу. Даже закрытая, она пахнет. Въелось в стены.

У крыльца стоял Руслан.

Без цветов. Без термоса. Руки в карманах кожанки, чёрной. Джинсы тёмные. Кроссовки белые, чистые. Борода аккуратная. Без улыбки.

Я остановилась на последней ступеньке.

— Дарья Сергеевна. Одну минуту.

— Нет.

— Тридцать секунд.

— Нет.

— Десять.

— Пять.

Он сделал шаг. Один. Не ближе, чем нужно. Руки остались в карманах.

— У вас окно напротив моей мойки. Вы каждое утро приходите в шесть и садитесь за стол. Я каждое утро прихожу в пять и мою машину. С того дня, как вы закрыли мойку, мы смотрим друг на друга через дорогу. Через стекло. Через ваши шторы, которых нет, но вы прячетесь за ними. Может, перестанем смотреть через стекло и поговорим нормально?

Ёлки-палки. Он заметил. Что я прячусь за несуществующей шторой. Он заметил.

— Пять секунд вышли. До свидания, Руслан Ахмедович.

Я спустилась с крыльца и пошла по тротуару. Не оглядываясь. Быстро. Папка под мышкой, ручка за ухом, блокнот в кармане. Всё при мне. Всё на месте.

За спиной тихо, но отчётливо:

— До свидания, Дарья Сергеевна.

Не побежал за мной. Не окликнул. Не стал кричать через полквартала. Просто стоял и смотрел, как я ухожу. Я это знала, потому что спина чувствует взгляд. Не штамп. Физика. Когда кто-то смотрит на тебя долго и пристально, что-то на затылке начинает зудеть. У меня зудело от крыльца до поворота на Садовую.

У поворота я не выдержала. Обернулась. На секунду.

Он стоял. Руки в карманах. Рядом белый «Мерседес». А из окна «Мерседеса» высунулась круглая физиономия Бензина.

Далеко, но я разобрала по губам, или мне показалось, что разобрала:

— ПЕНА!! ОНА ОБЕРНУЛАСЬ!!

Я отвернулась и прибавила шаг. Щёки горели. Не от холода. От злости. На себя. Зачем обернулась?! Зачем?! Ты инспектор ФНС, ты проверяешь обнальщика, ты нашла Коршунова, у тебя доказательства, цифры, блокнот, а ты оборачиваешься, как... как...

Как девчонка, которая уходит от мальчика и хочет, чтобы он смотрел.

Нет. Нет! Я оборачивалась, чтобы проверить, не идёт ли за мной. Контроль обстановки. Отец учил: уходишь, проверь тыл. Военная привычка.

Военная.

Привычка.

Точно.

Дома. Частный дом на окраине Михайловска. Калитка, двор, крыльцо. Мать у плиты, пахнет борщом.

— Дашенька, поздно! Поешь!

— Мам, поем. Сейчас.

— Борщ на плите, котлеты в духовке, салат в холодильнике. Ты похудела.

— Я не похудела.

— Похудела. Я вижу. Мать видит.

— Мам, я бегаю каждое утро. Пять километров. Конечно, я не толстею.

— Бегаешь! Зачем бегаешь?! Замуж выйди и бегай за мужем! Полезнее!

— Мам.

— Что «мам»?! Двадцать восемь лет! Олега прогнала, нового не нашла, работаешь до ночи, ешь одни салаты!

— Мам, я ем борщ. Вот прямо сейчас. Ем.

Я села за стол и начала есть. Быстро. Чтобы мать не успела перейти к следующему пункту: «А вот Маринка Сидорова уже двоих родила, а ей двадцать шесть, а ты...» Не успела.

— А вот Маринка...

— МАМ.

— Что?!

— Борщ вкусный.

Она замолчала. Победа. Временная, как все мои победы в этом доме. Отец с мамой, это как Коршунов с Алиевым: один давит, другой давит, а ты между ними с блокнотом и пытаешься считать.

Пашка, младший брат, заглянул из комнаты. Двадцать два, худой, очки, учебник уголовного права под мышкой.

— Даш, ты чего красная?

— Мороз.

— На улице плюс двенадцать.

— Внутренний мороз.

— Это как?

— Это когда обнальщик стоит у тебя на крыльце и говорит комплименты.

Пашка сел рядом, положил учебник на стол и уставился на меня с юридическим интересом.

— Обнальщик? На крыльце? Какой статьи?

— 174.1. Легализация.

— О-о-о. Серьёзная. До семи. А комплименты какие?

— Паш, иди учись.

— Я учусь! Это практика! Реальный кейс!

— Паш.

— Ну Даш!

— Иди.

Он ушёл. С учебником. Я доела борщ, помыла тарелку и пошла к себе. Комната маленькая, кровать, стол, лампа, книги. Окно выходит в сад, не на Промышленную, не на мойку. Тут я не вижу ни вывески, ни «Мерседеса», ни силуэта у ворот.

Тут тихо. И хорошо.

Открыла блокнот. Последняя запись: «КоршунСтрой. Коршунов Г.П. Проверить.»

Подчёркнуто дважды.

Я добавила: «Расход воды: 3 куб/день (нужно 40). Расход химии: 2 тонны/год (нужно 6). Электричество: 23 000 руб/мес (нужно 60 000+). Три параметра не совпадают. Обнал подтверждён косвенно. Для прямых доказательств нужен доступ к бухгалтерии КоршунСтрой или показания.»

Закрыла блокнот.

Легла. Лампу не выключила. Лежала и думала.

Он стоит у моего крыльца каждый вечер или только сегодня? Он будет стоять завтра? А послезавтра? А через неделю, когда мойка откроется и я приду с повторной проверкой?

И зачем я обернулась?

Нет. Не думать. Считать. Три кубометра воды. Двадцать три тысячи за электричество. Две тонны шампуня. Двенадцать тысяч чеков. Пять миллионов. Коршунов. Статья.

Цифры. Только цифры.

Телефон на тумбочке завибрировал. Незнакомый номер. Ставропольский.

— Алло?

— Дарья Сергеевна? — голос тихий, с южным мягким «г». — Пятаков. Илья Андреевич. ОБЭП. Ваша проверка мойки на Промышленной привлекла внимание. Можем поговорить?

Я села на кровати. Ручка за ухом. Блокнот в руке. Рефлекс.

— Можем. Когда?

— Завтра. Утро. Не в инспекции. У вас начальник нервный. В парке, на лавочке. Восемь часов. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Дарья Сергеевна, и ещё. Мужчина, который стоит у вашего крыльца каждый вечер, это Алиев, верно?

Я замерла.

— Вы следите за мной?

— Нет. За мойкой. Три года. Вы просто рядом оказались. До завтра, Дарья Сергеевна.

Гудки.

Три года. ОБЭП следит за мойкой три года. Моя проверка привлекла внимание. Или не привлекла, а была частью чего-то, что я пока не видела.

Я записала в блокнот: «Пятаков И.А. ОБЭП. 3 года наблюдения. Завтра 8:00, парк.»

И подчеркнула. Трижды.