ГЛАВА 2. КАССА

* * *

Мойка без шума звучит неправильно.

Мойка должна шуметь. Кёрхеры, вода, портальная с её щётками, музыка из колонки над кассой, Бензин с его вечным ором. Это нормальный звук мойки. Это её пульс. А когда пульса нет, когда всё выключено и стоит, мойка выглядит как покойник в гробу. Чистый, аккуратный покойник. С яблочным ароматом.

Первый день. Мойка закрыта. На воротах бумажка: «Приостановление деятельности на 7 (семь) календарных дней в связи с плановой проверкой ФНС. Основание: акт №...» и дальше какие-то цифры, которые я читал трижды и не запомнил ни одной.

Я сидел в подсобке на табуретке и пил чай. Четвёртый стакан. Чабрец уже не помогал. Ничего не помогало.

Бензин сидел напротив, на перевёрнутом ведре, и выглядел так, будто ему сообщили о конце света, но попросили не расстраиваться.

— Пена.

— Что?

— А можно я помою свою машину? Ну, чтобы не скучать.

— У тебя нет машины.

— Ну... велосипед?

— У тебя нет велосипеда.

— У соседа есть. Могу взять. Он не откажет. Я ему долг простил. За прошлый Новый год. Он у меня занимал на петарды.

— Бензин, мойка закрыта. Мы не имеем права включать оборудование. Даже для велосипеда соседа.

— А вручную? Тряпочкой? Тряпочка не оборудование!

— Бензин.

— Что?

— Заткнись.

Он замолчал. На тридцать секунд. Потом:

— Пена, а она придёт ещё? Ну, из налоговой?

— Придёт. Через семь дней. За объяснительной.

— А что мы объясним?

Хороший вопрос. Что мы объясним? Что двенадцать тысяч машин в месяц, это шампунь? Что кассовый аппарат работает ночью, потому что к нам ездят из Ставрополя ценители яблочного аромата? Что электричество на двадцать три тысячи при портальной мойке, которая жрёт четырнадцать киловатт в час, это потому что портальная работает на энтузиазме?

Она всё посчитала. Электричество, воду, количество машин в час, пропускную способность постов. Калькулятор в голове. Блокнот в клетку. Ручка за ухом. И взгляд, от которого хочется помыть руки и начать жить заново.

— Мы объясним правду, Бензин.

— Правду?! — он подскочил на ведре. — КАКУЮ ПРАВДУ?! Что мы печатаем чеки по ночам?! Что через кассу проходят деньги, которые не наши?! ТУ ПРАВДУ?!

— Тише.

— Я ТИХО!! Я ШЁПОТОМ!! — он орал шёпотом, что выглядело так, будто у него судорога лицевых мышц. — Пена, если мы скажем правду, нас посадят!

— Нас не посадят.

— Почему?!

— Потому что посадят не нас. Посадят тех, чьи деньги через нас проходят.

— А нас?

— А нас отпустят.

— Точно?!

— Бензин, «отпустят» и «точно» это разные слова. Разница существенная.

Он сел обратно на ведро. Ведро скрипнуло. Бензин весил девяносто пять кило, и ведро это знало.

— Пена.

— Что?

— А она красивая?

Я чуть не поперхнулся чаем.

— Кто?

— Романова. Из налоговой. Которая нас закрыла. Она красивая?

— При чём тут это?!

— Ну... я просто спрашиваю. Строгая она. А строгие, они обычно красивые. Нет?

— Бензин, она нас ЗАКРЫЛА. Мойку. На СЕМЬ ДНЕЙ. Мы сидим без денег, без работы, с бумажкой на воротах. А ты спрашиваешь, красивая ли она?!

— Ну... да.

Я помыл руки. Вытер. Помыл ещё раз.

— Нормальная. Не красивая. Нормальная. Ровная такая. Как декларация. Без ошибок.

— Ты сравнил женщину с декларацией?

— А с чем мне её сравнивать?! С кёрхером?! С портальной?!

— С цветком! С луной! С горой!

— Бензин, если ты ещё раз скажешь «с горой», я тебя помою тряпочкой. Вручную. Той, которой не оборудование.

Он заткнулся. Но глаза его блестели, и я знал, что тема не закрыта. Тема Бензина никогда не закрыта. Он как кёрхер на минимальном давлении: тихо, но постоянно.

Я взял телефон и вышел на парковку. Десять пустых мест. Белый «Мерседес» одинокий, как жених, которого бросили у алтаря. Тишина. Ни одного клиента. Понедельник, девять утра, в обычный день уже десять машин в очереди, Бензин орёт, кёрхеры свистят, портальная гудит. Сейчас ничего. Пусто. Как в мечети после пятничного намаза, когда все разошлись и остался только ковёр.

Набрал Коршунова.

Три гудка. Четыре. Пять. На шестом:

— Алё.

— Геннадий Петрович, доброе утро.

— Русланчик! — голос бодрый, но под бодростью что-то скрежетало. — Что случилось? Ты мне звонишь в девять утра. Обычно ты в девять утра моешь машины. А не звонишь.

— Мойку закрыли, Геннадий Петрович.

Пауза. Короткая, секунда, но я услышал, как он сел. Или встал. Или сжал телефон.

— Кто?

— Налоговая. Романова. Плановая проверка. Нашла расхождения. Двенадцать тысяч чеков при максимуме шесть тысяч. Электричество не бьётся. Вода не бьётся. Закрыла на семь дней, штраф сто пятьдесят.

— Сто пятьдесят тысяч?

— Сто пятьдесят.

— Хуйня. Заплати.

— Геннадий Петрович, дело не в штрафе. Она копает. Она электричество посчитала. Киловатты. Расход воды. Количество машин в час на пост. Она знает, что двенадцать тысяч нереально.

— И что?

— И то. Если она копнёт дальше, она найдёт ваши деньги. Через кассу. Через «КоршунСтрой». У вас договор с мойкой на клининг. Двести тысяч в месяц. Мойка оказывает клининговые услуги строительной компании. Это первое, что она увидит.

Молчание. Длинное. Я слышал, как Коршунов дышит, тяжело, по-бычьи.

— Русланчик.

— Да.

— Это твоя проблема.

Я сжал телефон.

— Моя?

— Твоя. Мойка твоя. Инспекторша твоя. Касса твоя. Чеки твои. Решай.

— Геннадий Петрович, деньги ваши. Три ляма в четверг ваши. Если мойка закрыта, три ляма не пройдут. Через другую кассу?

— Нет другой кассы. — Голос стал жёстким, как арматура. — Только мойка. Только ты. Так было три года. Так будет дальше. Открой мойку. Убери инспекторшу. Заплати, договорись, напугай, в постель уложи, мне плевать как. Но в четверг три ляма должны пройти. Через твою кассу. Через твой шампунь.

— Геннадий Петрович...

— Русланчик, я тебя уважаю. Ты трудолюбивый, честный...

Честный. Ебать.

— ...умный парень. Но если в четверг три ляма не пройдут, у тебя будут проблемы. Не с налоговой. Со мной. А мои проблемы, Русланчик, не решаются штрафом в сто пятьдесят тысяч. Мои проблемы решаются по-другому.

— Я понял, Геннадий Петрович.

— Вот и хорошо. Жду.

Гудки.

Я опустил телефон и минуту стоял на парковке, глядя на вывеску. «ПЕНА». Золотые буквы. Я сам их заказывал. Ездил в Ростов, к мужику, который делает вывески. Торговался три часа. Мужик хотел восемьдесят тысяч. Я сбил до пятидесяти. Привёз. Сам повесил. Ночью, на лестнице, которая шаталась, потому что Бензин держал её снизу и чихал каждые тридцать секунд от пыли. Вывеска криво встала. Переделывал. Дважды. Потом подключил подсветку, и буквы загорелись, и я стоял внизу и думал: вот оно. Моё. Моя мойка. Мой бизнес. Мои золотые буквы.

А потом пришёл Коршунов. С деньгами. И буквы перестали быть золотыми. Они стали обнальными.

Три года. Пять миллионов в месяц. Иногда восемь. Моя комиссия семь процентов, триста пятьдесят, пятьсот шестьдесят тысяч. Плюс выручка мойки, триста, четыреста. Итого семьсот, девятьсот, почти лям. В городе, где средняя зарплата двадцать пять тысяч. Неплохо. Для мойщика. Для чеченца. Для парня, который в шесть лет ехал из Грозного в Ставрополь в кузове «КамАЗа» и не понимал, почему мама плачет.

Неплохо. И незаконно. Статья 174.1. До семи лет. Но я не думал об этом. Три года не думал. А сейчас, когда мойка закрыта и через дорогу сидит женщина с ручкой за ухом, которая считает мои киловатты, я вдруг начал думать.

Пиздец.

Вернулся в подсобку. Бензин сидел на ведре и разговаривал по телефону. Громко.

— ...да, нана, закрыли! Налоговая! Нет, Пена не виноват! Пена не делал ничего плохого! Ну, почти! Нет, нана, не надо приезжать! НАНА, НЕ НАДО ПРИЕЗЖАТЬ!! Нана!!

Он убрал телефон. Лицо — выражение человека, который только что вызвал цунами.

— Моя нана едет.

— Зачем ты ей позвонил?!

— Я не звонил! Она сама! Она всегда сама! Она чувствует!

— Что она чувствует?!

— Что у меня проблемы! У всех мам так! У твоей тоже!

Блядь. Точно. Если Бензинова нана позвонит моей нане, а моя нана узнает, что мойку закрыли, она приедет из Ставрополя на такси за двадцать минут, и тогда мне будет не до Романовой, не до Коршунова и не до обнала. Мне будет до наны. А до наны, когда она злая, лучше не быть.

Я набрал нану.

— Нана, салам алейкум.

— Русланчик! Что случилось?! Мне Патимат позвонила! Бензинова мать! Говорит, мойку закрыли!!

— Нана, всё в порядке. Плановая проверка. На неделю. Потом откроемся.

— Проверка?! Что они проверяют?! У тебя всё чисто! Ты чистый мальчик! Ты всегда был чистый! Я тебя так воспитала!

— Нана, да, ты меня хорошо воспитала.

— А кто закрыл?! Кто посмел?! Какой человек?!

— Инспектор. Из налоговой. Романова.

— Мужчина? Женщина?

— Женщина.

Пауза. Материнская пауза. Ту, в которой умещается вся чеченская мудрость от сотворения мира.

— Красивая?

— НАНА!!

— Что «нана»?! Я спрашиваю! Мне тридцать два года ребёнку, он не женат, и единственная женщина, которая к нему приходит, это из налоговой! Красивая или нет?!

— Нана, она ЗАКРЫЛА мне мойку!!

— Закрыла, значит, ей не всё равно! Если бы было всё равно, она бы не пришла! А она пришла! Значит, ей интересно!

— Ей интересны мои чеки, нана! Не я!

— Чеки, шмеки. Пригласи на обед. Я сделаю хинкал. Никакая женщина не устоит перед моим хинкалом.

— Нана, я не буду приглашать инспектора налоговой на хинкал.

— Почему?!

— Потому что она закрыла мне мойку!

— Вот и помиритесь! За хинкалом!

Я положил трубку и помыл руки. Дважды.

Бензин смотрел на меня и улыбался.

— Что?!

— Твоя нана тоже про красоту интересовалась.

— Бензин, если ты не заткнёшься, я тебе кёрхером в лицо направлю. На ста тридцати бар.

— На ста тридцати не направишь. Кёрхер выключен. Мойка закрыта.

Он был прав. Кёрхер выключен, мойка закрыта, и единственное, что я мог направить Бензину в лицо, это стакан с чаем. Но чай жалко. Чабрец ставропольский.

Час дня. Я сидел в машине, на парковке, и смотрел через дорогу на налоговую. Второй этаж. Третье окно. Она там. Работает. Считает чьи-то киловатты. Может, мои. Может, чужие. Может, уже дошла до «КоршунСтроя» и сейчас вбивает в базу «Коршунов Геннадий Петрович» и находит две ходки, строительный бизнес и связи по всему Ставропольскому краю.

Нужно идти. К ней. Договариваться.

Все берут. Романова не берёт. Но все говорят «не беру», пока не увидят сумму. Может, её сумма просто выше. Может, ей не розы нужны, а конверт. Или не конверт. Может, ей вообще ничего не нужно, и она действительно последняя честная в этой инспекции, и тогда мне пиздец по-настоящему.

Вышел из машины. Открыл багажник. Термос с чаем стоял рядом с запаской. Чай с чабрецом, заварил утром, ещё горячий. Рядом лежали цветы. Пятнадцать роз, красные, купил по дороге на рынке, у бабки, которая торгует цветами рядом с остановкой. Бабка хотела две тысячи. Я сбил до тысячи двести. Привычка.

— Пена, ты куда? — Бензин высунулся из бокса.

— К ней. В налоговую.

— С цветами?!

— С цветами.

— И с чаем?!

— И с чаем.

— Пена... ты ей нравиться хочешь или нравиться хочешь?

— Я хочу, чтобы она открыла мне мойку.

— А-а-а. Ну тогда цветы мало. Нужен хинкал. Твоя нана правильно...

— БЕНЗИН!

Перешёл дорогу. Поднялся на второй этаж. Коридор с линолеумом, запах бумаги и пыли, таблички на дверях: «Отдел камеральных проверок», «Отдел выездных проверок», «Приёмная».

Третья дверь слева. «Романова Д.С., инспектор».

Постучал.

— Войдите.

Вошёл. С цветами в одной руке, с термосом в другой. Она сидела за столом. Ручка за ухом. Блокнот. Папки. Компьютер. Стакан чая, зелёного, без сахара. Моего армуду на столе уже не было. Выбросила? Вылила? Выпила и спрятала? Неважно.

— Руслан Ахмедович, — она подняла голову и увидела розы. Потом термос. Потом снова розы. — Это что?

— Это цветы. И чай. С чабрецом.

— Зачем?

— Затем, что в прошлый раз вы не попробовали. А чай вкусный. И цветы свежие. Утренние. Бабка на рынке обещала, что простоят неделю.

Она встала. Медленно. Аккуратно. Положила ручку на стол, и это выглядело так, будто она кладёт оружие перед переговорами.

— Руслан Ахмедович. Цветы и чай унесите. Я на работе. Поговорим по существу.

— По существу: у меня пять человек без работы. Бензин, вы его видели, племянник, двадцать четыре года, кроме мойки ничего не умеет. Два мойщика, Серёга и Дима, у обоих семьи, дети. Кассирша Лена, одна растит дочку. И я. Это пять зарплат, которые я плачу из своего кармана, даже когда мойка закрыта.

— Руслан Ахмедович...

— Я не прошу закрыть проверку. Я прошу дать мне время. Не семь дней. Четырнадцать. Чтобы я привёл документы в порядок, нанял бухгалтера...

— У вас нет бухгалтера?

— У меня есть я.

— Вы сами ведёте бухгалтерию?

— Сам. Колледж. Экономика. Заочно.

Она посмотрела на меня так, как смотрят учителя на двоечника, который принёс домашнее задание, списанное у отличника, и при этом улыбается.

— Руслан Ахмедович, вы ведёте бухгалтерию сами, и у вас двенадцать тысяч фиктивных чеков в месяц. Это не ошибка бухгалтера. Это система.

— Это шампунь.

— Перестаньте. Про шампунь.

Я поставил цветы на край стола. Взгляд скользнул по букету, потом по мне.

— Уберите.

— Они свежие. Простоят неделю.

— Уберите. Цветы.

— А чай?

— И чай.

— Дарья Сергеевна, вы единственная в этой инспекции, кто не берёт. Это или честность, или безумие. Я не знаю, что страшнее.

Она села обратно. Взяла ручку. Надела на ухо. Привычка, рефлекс, как у меня с мытьём рук.

— Семь дней, Руслан Ахмедович. Не четырнадцать. Объяснительная по форме. С приложениями. Счета. Документы. Всё.

— А если документы вас не устроят?

— Тогда повторная проверка. Штраф триста тысяч. И закрытие.

— Навсегда?

— До устранения. Которое при ваших цифрах может занять месяцы.

Я взял цветы и термос. У двери остановился.

— Дарья Сергеевна.

— Что?

— Вы хоть понюхайте. Розы. Они хорошие. Утренние. Бабка клялась.

— До свидания, Руслан Ахмедович.

Я вышел. По коридору, по лестнице, на крыльцо. На крыльце столкнулся с мужиком в мятой рубашке, с усами, который курил и щурился на вывеску «ПЕНА» через дорогу. Мужик посмотрел на мои розы, потом на термос, потом на дверь налоговой.

— Не взяла? — негромко, с южным мягким «г».

— Что?

— Цветы. Не взяла.

— Это... это не то, что вы думаете.

— Я ничего не думаю, — мужик затянулся и выпустил дым. — Я курю. Удачного дня, молодой человек.

Странный мужик. Но мне было не до странных мужиков.

Сел в машину. Бензин на пассажирском, ждал. Увидел цветы и термос в моих руках и всё понял без слов.

— Не взяла?

— Не взяла.

— Даже чай?!

— Даже чай.

— Пена... — он покрутил головой. — Это серьёзная женщина. Или больная.

— Бензин.

— Что?

— Заткнись.

— Молчу.

Он замолчал. На двадцать секунд.

— Пена, а розы ты кому отдашь? Мне можно? Я маме отвезу!

— Бери. Забирай. Только скажи маме, что от тебя. Не от меня. Мне не хватало, чтобы Патимат решила, что я ей розы дарю.

— Пена, ты Патимат не дарил бы розы. Ты бы дарил ей кёрхер. Она кёрхер давно хочет. Ковры мыть.

— Ковры моют не кёрхером.

— Патимат моет кёрхером. У неё свой метод.

Я завёл машину и поехал на мойку. Бензин сидел рядом, нюхал розы и улыбался, и на его круглом лице розы выглядели как букет в лапах медведя. Добрый, тупой, преданный медведь. Мой медведь.

На мойке было пусто. Приехал клиент, увидел бумажку на воротах, выматерился тихо и уехал. Потом второй. Тоже уехал. Третий позвонил мне:

— Пена, ты чего закрылся?!

— Проверка, Михалыч. Неделю.

— Неделю?! А мне машину мыть где?!

— В Ставрополь езжай. Там мойки на каждом углу.

— Шестьдесят километров?! Ради мойки?!

— Ну, ко мне же якобы из Ставрополя ездили. Значит, и ты доедешь.

— Что?!

— Ничего. Шучу. Через неделю открою.

Вечер. Десять часов. Бензин ушёл. Мойщики ушли ещё днём, когда поняли, что работы не будет. Кассирша Лена позвонила: «Руслан Ахмедович, а зарплата будет?» Будет, Лена. За мой счёт. Из тех денег, которые я отложил. Из обнальных. Из грязных. Из тех, которые Романова считает.

Я сидел в подсобке один. Тихо. Кёрхеры молчат. Портальная молчит. Вода не шумит. Только чайник булькает и лампа гудит.

На столе стоял кассовый аппарат. «Атол 90Ф». Мой рабочий инструмент. Мой станок. Три года каждую ночь я садился за этот стол, включал аппарат и печатал чеки. Один за другим. Чек, чек, чек. Стандартная мойка, восемьсот рублей. Полная мойка с воском, тысяча двести. Химчистка салона, три тысячи. Машины, которых не было. Клиенты, которых не существовало. Деньги, которые были чужие.

Я включил аппарат. Привычка. Как молитва, как чай, как мытьё рук. Аппарат загудел, экран засветился. Лента готова. Кнопка «Пробить чек» мигает зелёным.

Палец лёг на кнопку.

И не нажал.

Я сидел, и палец лежал на кнопке, и зелёный свет мигал, и в этой пустоте через дорогу, в бывшем детском саду, на втором этаже, третье окно слева, горел свет.

Она ещё там. В десять вечера. Считает.

Я выключил аппарат, помыл руки и вышел на парковку.

Стоял. Смотрел на окно.

Свет погас. Через минуту из двери налоговой вышла фигура. Хвост, прямая спина, папка под мышкой. Пошла по тротуару, не оглядываясь.

Телефон завибрировал. Коршунов. Сообщение: «Четверг. Три ляма. Не подведи, Русланчик.»

Я стёр сообщение и завёл машину.