ПРОЛОГ. ШАМПУНЬ

* * *

Пять утра, и я уже на мойке.

Всегда первый. До Бензина, до клиентов, до города, который ещё спит, завернувшись в туман и тишину. Михайловск в пять утра выглядит так, будто его выключили из розетки, и только моя вывеска «ПЕНА» горит золотом на синем фоне, как маяк для тех, кому не спится.

Мне не спится каждый день.

Открыл ворота, включил свет. Неоновые лампы дёрнулись, мигнули и залили боксы белым. Плитка на полу, мокрая со вчерашнего, блестела. Я прошёл вдоль постов, проверил давление на первом кёрхере. Сто тридцать бар. Норма. На втором подкрутил вентиль, потому что вчера Бензин опять не дотянул, и давление просело до ста десяти. На ста десяти машину не моешь, а гладишь. А я не глажу. Я мою.

Портальная стояла в третьем боксе, синяя, с щётками, как гигантская зубная щётка для автомобилей. Моя гордость. Моя красавица. Привёз из Ростова, на прицепе, ночью, потому что днём гаишники тормозят прицепы с негабаритом. Три дня ставил. Сам. Без сна, без еды, на одном чае с чабрецом и на злости, потому что инструкция на немецком, а я по-немецки знаю одно слово: «шампунь». Но поставил. И она заработала. И когда первая машина выехала из портала, чистая, блестящая, с каплями на капоте, я чуть не заплакал. Но чеченцы не плачут от мойки. Чеченцы плачут от хинкала, который готовит нана. И то молча.

Открыл бочку с пеной. Полная. Концентрат, немецкий, с яблочным ароматом. Я его сам выбирал, ездил на выставку в Краснодар, нюхал сорок образцов, пока продавщица не посмотрела на меня так, будто я собираюсь купить у неё не шампунь, а душу. Яблочный победил. Клиенты выезжают с мойки, и машина пахнет яблоком. Жёны радуются. Мужья возвращаются.

Хороший шампунь. Самый лучший в Ставропольском крае. Может, и во всей России, но я скромный.

Выгнал свой «Мерседес» из-под навеса. Белый, С-класс, 2020 год, брал подержанный, у мужика в Минводах, который улетал в Турцию навсегда и скидывал всё. Каждый понедельник я мою его первым. Ритуал. Хозяин должен уметь всё, что делают его люди. Нана так учила: «Русланчик, если ты не можешь делать то, что просишь от других, ты не хозяин. Ты лентяй. А лентяи в нашем роду не водятся.»

Нана много чего говорит. И всё правильно. К сожалению.

Взял кёрхер, направил на капот. Струя ударила, и вода побежала по белому, смывая пыль, которой за ночь набралось ровно столько, чтобы раздражать. Я работал молча, сосредоточенно, обходя машину по кругу, и это были лучшие двадцать минут моего дня. Потому что в эти двадцать минут я не думал про обнал.

Потом думал.

Пять миллионов в месяц проходили через мою кассу. Иногда восемь. Деньги Коршунова, деньги его партнёров, деньги, которые пахли бетоном и откатами. Они приходили наличкой, а уходили чеками. Двенадцать тысяч чеков в месяц. Двенадцать тысяч машин, которых не было. Я печатал их ночью, один, в подсобке, закрывшись на ключ. Кассовый аппарат щёлкал, лента ползла, и каждый чек стоил кому-то машину, которую никто не мыл.

В городе десять тысяч автомобилей. На бумаге каждый из них мылся у меня минимум раз в месяц. Некоторые дважды. Чудо? Нет. Шампунь.

Хороший, блядь, шампунь.

Я выключил кёрхер и вытер руки полотенцем. Потом помыл. С мылом, тщательно, каждый палец. Потом ещё раз. Привычка. Шесть лет на мойке, руки всегда чистые. Нана говорит: «Чеченец не может быть грязным. Это позор.» Нана права. Как всегда.

Часы на запястье показали пять сорок. «Касио», электронные, водонепроницаемые. Не «Ролекс» и не «Брегет», хотя мог бы. Мог бы давно. Но «Касио» терпит воду, а «Ролекс» терпит только понты.

Шаги на парковке. Тяжёлые, шаркающие, с присвистом. Бензин. Мой мойщик, мой дальний родственник, мой крест.

— Доброе утро, Пена!

Он ввалился в бокс, зевая так, что я видел его миндалины. Футболка мятая, борода клочками, глаза ещё спят, хотя ноги уже пришли.

— Доброе, Бензин. Кёрхер на втором проверь. Вчера давление падало.

— Давление у меня тоже падает, когда рано встаю.

— У тебя давление от еды, — я кинул ему полотенце. — У кёрхера от насоса. Разные причины. Одинаковый результат. Проверь.

— Есть, Пена! — он потянулся, задел шланг, шланг хлестнул по стене, с потолка капнуло. — А чай будет?

— Чай будет, когда кёрхер будет. Сначала работа.

— У нас каждое утро сначала работа. Когда будет сначала чай?

— Когда купишь свою мойку.

— Я не хочу свою мойку. Я хочу твою мойку. С твоим чаем. И с твоей зарплатой.

— С моей зарплатой ты будешь мыть машины по ночам.

— Зачем по ночам?!

— Затем. Иди. Кёрхер.

Он ушёл ко второму посту, спотыкаясь о шланги и напевая что-то чеченское, сильно фальшивя. Бензин поёт так, что кёрхеры начинают вибрировать. Не от звука. От ужаса.

Я поставил чайник в подсобке. Маленькая плитка, электрическая. Шесть стаканов армуду, грушевидных, стеклянных, на полке. Для клиентов бесплатно, пока ждут. Чёрный чай, крепкий, с чабрецом. Ставропольский чабрец, самый лучший. Я его у бабки покупаю, в Невинномысске, раз в месяц, по триста рублей за пучок. Бабка думает, что я наркоман, потому что кто ещё покупает траву пучками.

Чай заварился. Я налил себе, сел на табуретку, достал телефон.

Три пропущенных.

Все три от Коршунова. Все три в четыре утра. Геннадий Петрович не спал. Геннадий Петрович нервничал. А когда Геннадий Петрович нервничал, он звонил мне. Потому что мои нервы дешевле его.

Перезвонил.

— Русланчик! — голос бодрый, хозяйский, с хрипотцой от сигарет. — Доброе утро. Рано встаёшь.

— Мойка, Геннадий Петрович. Пять утра. Каждый день.

— Молодец. Трудолюбивый. За это и ценю. Слушай, в четверг три ляма. Наличкой. Как обычно.

Я отпил чай. Обжёг язык. Не поморщился.

— Как обычно, Геннадий Петрович.

— И аккуратнее. Слышал, налоговая шевелится. Новая инспекторша какая-то. Романова.

Я поставил стакан на стол. Медленно, аккуратно, чтобы не звякнул.

— Романова?

— Романова. Дарья. Говорят, не берёт.

— Все берут, Геннадий Петрович.

— Эта нет. — Коршунов помолчал, и молчание было тяжелее его голоса. — Говорят, последняя честная в инспекции. Или первая дура. Разница невелика.

— Разберусь.

— Разберись, Русланчик. Три ляма не могут ждать. И я не могу. А инспекторша, которая не берёт, это, знаешь, головняк похуже прокурора. Прокурор хоть цену знает. А эта... эта может на принцип пойти. Ты с принципиальными умеешь?

— Умею.

— Ну давай. Умей. До четверга.

Гудки.

Я положил телефон, допил чай и пошёл к раковине. Помыл руки. Долго. С мылом. Потом ещё раз.

Бензин заглянул из второго бокса.

— Пена, давление нормальное! Сто тридцать! Как у космонавта!

— У космонавта другое давление.

— У космонавта тоже сто тридцать. Я по телевизору видел.

— Ты по телевизору видел передачу про мойки высокого давления?

— Нет. Про космос. Но цифры похожие.

Я не стал спорить. С Бензином спорить бесполезно, потому что он всегда прав. В своей голове. А в его голове космонавты моют ракеты кёрхерами, и давление у всех одинаковое.

Вышел из бокса. Утро наползало на город, серое, тёплое, с запахом прелой земли и бензина с заправки через два квартала. Я стоял на парковке и смотрел через дорогу.

Налоговая. Бывший детский сад, переделанный в инспекцию. Двухэтажное здание, жёлтое, с облупившейся краской и решётками на окнах. Из детей в налоги, из кубиков в декларации. Ирония, которую никто не оценил, кроме меня.

Второй этаж. Третье окно слева. Горит свет.

Шесть утра. Кто в налоговой в шесть утра?

Я прищурился. Силуэт за стеклом. Прямая спина, хвост, что-то за ухом. Ручка. Ручка за ухом.

Сидит. Работает. В шесть утра. В налоговой. В Михайловске, где тридцать тысяч человек и десять тысяч машин, из которых двенадцать тысяч мылись у меня.

Романова.

Я смотрел на это окно, и окно смотрело на меня. Ну, не окно. Она. Может быть. А может, она смотрела в свои бумаги и даже не знала, что через дорогу стоит чеченец с мокрыми руками и думает о том, сколько ей заплатить, чтобы она забыла про двенадцать тысяч чеков.

Все берут.

Все.

— Ну, Романова, — я вытер руки о комбинезон и пошёл обратно к боксу. — Посмотрим. Кто кого.

Из второго бокса донёсся грохот, звон и голос Бензина:

— ПЕНА!! Я ШЛАНГ УРОНИЛ!! НА ВЕДРО!! ВЕДРО НА КЁРХЕР!! КЁРХЕР НА ПЕНУ!! ВСЁ В ПЕНЕ!! Я ТОЖЕ В ПЕНЕ!! ЭТО НОРМАЛЬНО?!

— Бензин. Это мойка. Тут всё в пене. В том числе ты.

Шесть утра. Понедельник. Город спит. Мойка работает. И через дорогу, в бывшем детском саду, сидит женщина, которая не берёт.

Мой телефон завибрировал. Сообщение от наны: «Русланчик, в воскресенье хинкал. Не опаздывай. И приведи жену. Или хотя бы невесту. Или хотя бы девушку. Или хотя бы надежду. Жду.»

Я убрал телефон и пошёл работать. Первый клиент подъехал в шесть пятнадцать, серебристая «Приора» с грязью по самую крышу. Водитель, мужик лет сорока в спортивках, вылез и посмотрел на вывеску.

— «Пена»? Нормально моете?

— Нормально. У нас хороший шампунь.

— Ну давай. Полная мойка, с воском, с ковриками.

— Тысяча двести.

— Штуку.

— Тысяча сто.

— Штуку.

— Тысяча пятьдесят, и чай бесплатно. С чабрецом.

Мужик посмотрел на меня, на вывеску, на чистый пол бокса, на стаканы армуду в зале ожидания.

— Ладно. Тысяча пятьдесят.

Бензин вынырнул из бокса, мокрый с головы до ног.

— Пена, а кто эта тётка, которая каждое утро в налоговой сидит? Через дорогу? Я вчера её видел, когда мусор выносил. Шесть утра, а она уже там!

— Романова. Инспектор.

— Инспектор?! — он вытаращился. — А чего она так рано? Что она там проверяет в шесть утра?!

— Нас, Бензин. Нас она проверяет.

Бензин посмотрел через дорогу на жёлтое здание, потом на меня, потом опять на здание.

— Пена... а мы чистые?

Я взял кёрхер и направил на «Приору».

— Мы мойка. Мы по определению чистые.

Телефон завибрировал. Сообщение от Коршунова: «В четверг. 3 ляма. Без задержек. И разберись с инспекторшей.»

Я стёр сообщение и помыл руки.

«Все события, персонажи и организации, описанные в данном произведении,
являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, компаниями и
заведениями случайны. Упоминание реально существующих мест и заведений служит
исключительно цели создания
достоверной художественной атмосферы и не является рекламой или антирекламой.»