ГЛАВА 3. Теллы
Блокнот лежал на кухонном столе. Открытый. Мой почерк — мелкий, ровный, как раздача.
«Часовщик. Правая рука: крутит фишку, когда думает. Два оборота — спокоен, три — напряжён. Четвёртая раздача — четыре оборота. Левая рука: убирает под стол при блефе. Глаза: не моргает, но зрачки реагируют на сильную руку. Голос: понижает на полтона, когда уверен.»
Перечитала четвёртый раз. Записала сама — помнила наизусть. Но в записанном виде информация казалась надёжнее.
Закрыла. Допила чай — остывший, горький, из пакетика.
Три дня с первой партии. Три дня — и две жизни: одна за столом Кривого, другая — в голове, где без перерыва раскладывала вечер по деталям.
Смена. Стол номер три. Самовар, Антоша, Гиви с перстнем.
Часовщик не появлялся. Его стул за вторым столом — пустой. Третий вечер подряд.
Раздавала и думала. О том, как он сидел напротив — прямо, не касаясь спинки. Как его пальцы лежали на краю стола. Как он смотрел, когда я вошла.
Как не прочитал пункт четыре.
Обо мне думал, когда подписывал. О моих руках.
Эта мысль возвращалась. Снова и снова.
Два часа ночи. Кривой спустился из кабинета — по лестнице, тяжело, с одышкой.
Остановился у моего стола. Положил руку на спинку пустого стула — широкая ладонь, влажная.
— Тарасова.
Я закончила раздачу. Повернулась.
Он стоял — рыхлый, в мятом пиджаке. Бельмо на правом глазу. Левый — маленький, хитрый — смотрел на меня.
— Слышал, Часовщик с тобой играет.
Молчу. Жду.
— Интересно. Десять партий.
Молчу.
— Кто идея?
— Его.
— А ты согласилась.
Не вопрос.
— Тарасова, ты знаешь, сколько людей хотели играть с Часовщиком один на один?
— Нет.
— Много. И знаешь, сколько из них выиграли?
Молчу.
— Ни один, — Кривой убрал руку со стула. Медленно. — Имей в виду: если проиграешь, долг вернётся ко мне. С процентами. С теми, которые Часовщик попросил списать. Плюс мои.
Усмешка. Складка на щеке.
— Ты хороший крупье, Тарасова. Лучший за моим столом. Но крупье — не игрок.
Он пошёл к бару. Через три шага обернулся.
— Не забывай.
Ушёл. К своему виски, к своему кабинету, к своей бухгалтерии, в которой я — строчка. Расход и доход. Не человек.
Строчка.
Доработала смену. Ещё сто двенадцать рук — считала, потому что после Кривого считать — единственный способ не думать.
У служебного выхода — Зара. В куртке, с сигаретой за ухом. Татуировка змеи из-под рукава.
— Кривой к тебе подходил.
Не вопрос.
— Подходил.
— Что сказал?
— Что долг вернётся, если проиграю. С процентами.
Зара вытащила сигарету. Покрутила в пальцах, не закуривая.
— Он тебя пугает.
— Он меня информирует. Разница.
— Нет разницы, Ника. Он каждый раз так делает — подходит, роняет фразу и уходит. Как отравитель. Капает по капле, и ты не замечаешь, когда начинаешь бояться.
— Я не боюсь.
— Ты три года боишься. Просто привыкла.
Молчу. Зара закурила — наконец, медленно. Дым повис в декабрьском воздухе.
— Как он вне стола?
— Кто?
— Часовщик. Ты была у него дома. Как он?
— Не знаю. Видела только за картами.
— А хочешь узнать?
Пауза.
— Нет.
— Врёшь.
Пауза длиннее.
— Вру.
Зара кивнула. Затянулась. Посмотрела на меня — прямо, без подначки, без юмора. Серьёзно.
— Ника, он — не Кривой. И не Олег. Ты это знаешь?
— Не знаю. Пока — не знаю.
— Ладно. Узнаешь.
Она ушла к своей маршрутке. Я — к своей. Две маршрутки в разные стороны, два часа дороги, два мира.
Третий день. Вторая партия. Его квартира, восемь вечера.
Он открыл дверь. И выглядел по-другому.
Не в костюме — в джинсах, в свитере. Босиком.
Босиком. По паркету, который стоил как моя аренда за год. Ступни — узкие, с высоким подъёмом.
Я это заметила. И запомнила. И не могла объяснить зачем, потому что ступни — не телл. Ступни не выдают карты.
Но запомнила.
— Проходите, — он отступил.
Я прошла к столу. То же сукно, те же фишки, Тёма на дилерском месте. Колоды — запечатанные. Проверила. Чисто.
— Раздаю, — Тёма тасовал.
Сели.
Он играл иначе. Агрессивнее, точнее. Будто три дня тоже анализировал, тоже раскладывал по деталям.
Первую раздачу забрал чисто — ставка на флопе, тёрне, ривере. Каждая наращивала давление точно, как тиски: оборот за оборотом.
— Ставка.
— Фолд, — у меня не было руки.
Вторую — тоже он.
— Рейз.
— Фолд.
Третью — я. Мелкий банк. Не решал.
— Колл.
— Чек.
— Ставка.
— Фолд, — он кивнул. Ни тени раздражения.
Четвёртую — он. Уверенно, с отрывом.
— Олл-ин, — он двинул весь стек.
Три секунды. Мой тайминг. Посмотрела на карты. На борд. На его руки — неподвижные, расслабленные. Фишку не крутит. Значит — сильная рука.
— Фолд.
Пятую закрыл олл-ином на тёрне. Я не заплатила. Не хватало комбинации, а блефовать перед зеркалом — бессмысленно.
Один — один.
Он выиграл уверенно.
Я собирала свои фишки — те немногие, что остались. Лицо — профессионально ровное. Внутри — арифметика: один — один, четыре выиграть из восьми. Можно. Если не допускать ошибок.
Если не думать о его ступнях.
— Один — один, — он стоял у стола. Голос ровный, без победной ноты.
— Вижу. Спасибо, считать умею.
Резче, чем хотела. За столом я никогда не позволяю себе резкости. Резкость — телл.
Он это услышал. Я видела — его правая рука чуть замедлилась на фишке.
Зафиксировал.
— Чаю?
Хотела отказать. Два часа дороги, маршрутка, минус семнадцать. Холодная квартира, обогреватель, сорок минут, пока воздух прогреется.
— Чаю.
Он ушёл на кухню. Я осталась за столом.
Тёма собирал карты. Накинул куртку.
— Ника.
Подняла взгляд.
— Он не так прост, как кажется. И не так сложен, как хочет казаться.
Пауза.
— Удачи.
Ушёл. Дверь щёлкнула.
Марк вернулся с двумя кружками. Белые, одинаковые, без надписей. Чай — из пакетика.
Из пакетика. Как у меня.
Он сел напротив — не за стол, а рядом, на диван. Вытянул ноги, скрестил босые ступни. Кружку обхватил двумя руками.
Жест человека, который греет руки.
Трещина в образе Часовщика. Маленькая. Как царапина на стекле — не мешает смотреть, но знаешь, что есть.
— Зачем ты работаешь на Кривого?
Отпила чай. Горячий, горький — такой же, как мой.
— Зарплата. Стабильность.
— С твоими способностями могла бы играть сама.
— Откуда ты знаешь мои способности? Одна партия.
— Одна — достаточно. Ты заметила мою левую руку под столом на третьей раздаче. Ты вписала пункт четыре в договор. Ты проверяла колоды шесть минут — быстрее, чем любой дилер, которого я видел. Этого хватит.
— Хватит для чего?
— Чтобы понять: ты — не крупье. Ты — игрок, который прячется за раздачей.
Поставила кружку. Точно в центр подставки.
— Ты меня не знаешь.
— Я пытаюсь, — голос хрипнул.
— Зачем?
— Потому что за полтора года ты — единственная, кого я не смог прочитать. И это... — пауза. Он смотрел в кружку. — Это первый раз, когда «не смог» — не злит.
— А что?
— Интересно.
— Интересно, — я повторила. — Тебе интересно. Как эксперимент. Как задача. Нерешённое уравнение.
— Может быть.
— Я не уравнение.
— Знаю.
— И не задача.
— Тоже знаю.
Тишина. За окнами — декабрь. Огни города на чёрном стекле.
— Тогда зачем? — я спросила. И от этого «зачем» — от того, что задала вопрос, который не имел отношения к покеру, а имел отношение к нему, ко мне, к тому, что происходило за этим столом и вне его, — мне стало неуютно. Как без покерфейса.
— Потому что ты пьёшь чай из таких же пакетиков, — он поднял кружку. — И это — первое совпадение за полтора года, которое я не просчитал.
Я встала. Рюкзак, лямка, плечо.
— Спасибо за чай.
Он не остановил. Не встал. Сидел на диване, босиком, с кружкой.
— Ника.
Остановилась у двери. Не обернулась.
— Третья партия — через три дня.
— Знаю. Они в договоре.
— Который ты прочитала внимательнее, чем я.
Не комплимент. Констатация. И «ты» — не «вы». Впервые.
Вышла. Лифт, подъезд, улица. Декабрь.
Маршрутка — четырнадцать минут. Стояла на остановке, и ветер забирался под шарф, и я думала не о партии. О том, как он сидел на диване, босиком, с кружкой в руках, и говорил «я пытаюсь» тем голосом, который хрипел на правде. И о том, что он заметил мою левую руку. И пункт четыре. И скорость проверки колоды.
Он меня читает. Не теллами — другим. Наблюдает. Как я наблюдаю за столом. Только с другой стороны.
В маршрутке — жарко, стёкла запотевшие. Рядом — парень в наушниках, кивает в такт. Я смотрела на его кивание и думала: хотя бы кто-то в этом вагоне точно знает, зачем качает головой.
Метро. Автобус. Два часа.
Дома. Кухня. Кактус — жив.
Блокнот. Открыла. Дописала:
«Партия 2. Проигрыш. Счёт: 1–1. Стиль изменился — агрессивнее, точнее. Готовился. Адаптируется. Опасно.»
Ниже. Ручка зависла на секунду.
«Новый телл: когда говорит правду — голос хрипнет. Тонко. Хрипел на: „Я пытаюсь." И на „ты" вместо „вы".»
Ещё ниже. Мельче. Почти стесняясь собственного почерка.
«Заметил мою левую руку. Пункт четыре. Скорость проверки. Он меня изучает. Не как оппонента. Как...»
Не дописала. Закрыла блокнот.
Как — что? Как женщину? Как загадку? Как нерешённое уравнение, о котором он говорил на диване, с кружкой в руках, босиком?
Не знаю.
И от этого «не знаю» — от того, что я, которая десять лет знала ответы на все вопросы за столом, не знала ответ на этот — мне стало так, как не бывало три года.
Тревожно.
И интересно.
Одновременно.
Один — один. Восемь партий впереди.
Чет Бейкер. Наушники. «My Funny Valentine».
Его голос — тихий, надломленный. Как у человека, который знает, что проиграет, но продолжает петь.
Похожий на мой.
